Яков Липкович

Так мало нас осталось

﻿Светлой памяти моего фронтового друга Кирилла Коноплицкого

Глава первая

1

Бальян не знал, что и думать. Сказано было вполне определенно: «Ты поезжай, а я тебя догоню!» Но вот уже три часа как он в пути, а Вити Коробкова с его броневичком все нет. То ли поехал другой дорогой, то ли с ним что-то произошло, то ли вообще не поехал… Последнее тоже не исключено. Мог же командир корпуса неожиданно передумать: обстановка изменилась или еще что-нибудь. Но беспокойство все равно не покидало Бальяна. Уж очень уверенно сказал Коробков: «Подожди пять минут! Только возьму пакет и поедем!» И даже когда он вдруг на ходу обернулся и крикнул: «Знаешь, ты поезжай, а я догоню тебя!» — голос у него был довольно уверенный. Да и броневичок, с которого он соскочил, нетерпеливо пофыркивал мотором, готовый снова подхватить его и умчать в метель. А до этого они еще успели перекинуться новостями и порадоваться тому, что им предстоит ехать в одну часть. Правда, цели у них были разные: Бальян выполнял задание редакции, а Коробков должен был доставить туда срочный пакет, который, как он по-свойски намекнул, обещал танкистам веселенькую ночку с продолжением. Что подразумевалось под этим, понять было нетрудно, — новая задача, новые бои, новые дороги. Как офицер связи корпуса, Коробков, конечно, знал больше, но Бальян давно научился умерять свое любопытство журналиста и не спрашивать того, чего ему не положено было знать. Тайны сами переставали быть тайнами, и гораздо раньше, чем можно было ожидать. Но сейчас их обоих радовала перспектива добираться вместе. И не только потому, что Коробкову веселее было в компании, а Бальяну надежнее и спокойнее под защитой броневика, но и потому, что они кончили одно училище и уже в силу этого считались старыми друзьями. Между тем знакомы они были там всего две недели: и то время как Бальян поступал в училище, Коробков томился в ожидании приказа о присвоении звания. Разница в какой-то год на фронте, и вот один в свои неполные двадцать лет уже был капитаном, а другой, будучи лишь на несколько месяцев моложе, до сих пор ходил в лейтенантах. Впрочем, связывали их не только стены училища. Мало кто знал, что своими капитанскими погонами Витька Коробков был обязан в конечном счете не личным качествам — расторопности и отваге, а Бальяну, оказавшему ему в свое время дружескую услугу. Однажды, дежуря у проходной, Бальян, несмотря на немалый риск для себя, пожалел, не задержал возвращавшегося из длительной самоволки малознакомого ему курсанта Коробкова. Для того этот ночной поход мог закончиться крайне плачевно. В лучшем случае отправкой рядовым в действующую армию. А так он уехал на фронт, как и все, в лейтенантских погонах и быстро вырос до капитана.

Хотя оба служили в одном корпусе и все время были в разъездах, фронтовые дороги чаще разводили их, чем сводили.

По неизвестной причине развели они их и сейчас…

Первые несколько километров Бальян то и дело вылезал на подножку полуторки и, подставляя лицо мокрым снежным хлопьям, смотрел поверх кузова в исчезающую позади дорогу.

Но броневичка не было ни в самом начале пути, ни потом, когда уже было пройдено много километров, ни теперь, когда до конечного пункта им, по подсчетам шофера, оставалось всего километров двадцать, не больше…

2

От такой дороги впору бы взвыть, а водитель полуторки как ни в чем не бывало распевал свои арии. Крутил баранку и заливался, как ему казалось, соловьем. Однако слушать его все-таки можно было: что другое, а слух он имел отменный. Во всяком случае, Бальян не заметил, чтобы Владик (так звали шофера) хоть раз сфальшивил. А вот голос… Словом, до Лемешева в «Музыкальной истории» ему было далеко. Даже очень далеко. Но для художественной самодеятельности небольшого городка, наверно, сошло бы.

Впрочем, к пению своему Владик относился серьезно. Все арии допевал до конца. И только одну из них — варяжского гостя — оборвал на полуслове: неожиданно зачихал и закашлял мотор, кончился бензин.

— Айн момент! — сказал Владик и вылез из теплой кабины. Прикрывая лицо локтем, он скрылся в снежной круговерти.

До Бальяна донеслись удары сапога о задние скаты. Отношения у Владика с ними сложились не лучшим образом: резина была старая, заплата на заплате.

Потом порожнюю полуторку качнуло. Вскоре у самой кабины что-то загремело, покатилось с грохотом. Послышался робкий мат, по-видимому не столь уж частый в устах любителя классической музыки.

Что там стряслось?

Но вот порывом метели вытолкнуло вперед понурую фигуру. За несколько минут Владика так облепило снегом, что он вполне мог сойти за Деда Мороза.

Бальян приоткрыл дверцу:

— Что случилось?
— Придется загорать, — уныло сообщил Владик.
— Как загорать? — испугался Бальян.
— В канистре пусто…
— Как же вы так?
— А что я? Видно, еще днем при обстреле осколок угодил. Все до капли вытекло, — со злостью произнес шофер, забираясь в кабину.

Он был так расстроен, что забыл стряхнуть с себя снег.

— Ну что будем делать? —сердито спросил Бальян.
— А что делать? Ждать, может, кто выручит…
— Да, крепко влипли, — проворчал Бальян.

Было ясно, что если не удастся в скором времени раздобыть бензин, то придется или искать новую попутку, или идти пешком. И это в такой буран, когда уже в двух шагах ничего не видно. А где выход? В противном случае бригада, следовавшая в передовом отряде корпуса, уйдет вперед еще на несколько десятков километров, и тогда вообще ее за ночь не догонишь. А это значит — не выполнить задания газеты, с большим запозданием написать о части, которая первой, по данным штаба корпуса, пересекла старую немецко-польскую границу. Да и кому будет нужен такой — устаревший на день, на два — материал?

Кроме того — что также не давало покоя, — он напросился в командировку, потому что всегда искал случая побывать у своих бывших однополчан. Правда, в прославленной гвардейской танковой бригаде Бальян воевал всего два месяца. Только принял взвод автоматчиков, только начал привыкать к людям, как его неожиданно отозвали в распоряжение политотдела корпуса. Оказалось, кому-то из видных политработников приглянулся очерк о солдатских буднях, который молодой комвзвода написал и послал, почти не надеясь, что его напечатают, в корпусную газету. Однако очерк опубликовали, а самого Бальяна как новую литературную силу определили на недавно освободившуюся должность сотрудника редакции. Так что все решил случай. Счастливый или несчастливый, покажет время. Предшественнику Бальяна, например, не повезло. Машина, на которой тот добирался в соседнюю бригаду, была в упор расстреляна фашистским бронетранспортером. Причем точно на такой же дороге, по которой неизвестно кто и когда прошел раньше. Наверно, также ехали вслепую — разве напасешься на всех карт? — и пытались сориентироваться по оторванным и втоптанным в снег или грязь (тогда была грязь) указателям. Да и что может быть ненадежнее маршрута, записанного впопыхах на клочке бумаги много часов назад? Особенно сейчас, когда наши танки вырвались вперед, оставив позади не только свою пехоту и тылы, но еще недобитого и сильного противника. Вот и двигались по одним и тем же дорогам вперемежку наши и немцы. Иногда между ними завязывались бои местного значения, которые уже не влияли и не могли повлиять на общий исход сражения. Судьба всей операции решалась там —на острие и флангах танкового клина, одним мощным ударом на десятки километров вбитого в тело немецкой обороны.

А здесь было то, что на фронте называлось совсем по-домашнему — «слоеный пирог»…

3

Им здорово повезло. Не прошло и получаса, как из толщи валившего снега вынырнула тридцатьчетверка. За ней шли, упрямо раздвигая метель, еще две. Несмотря на сгустившиеся сумерки, Бальян разглядел на башне переднего танка, облепленного снегом, два черных концентрических круга и рядом с ними десятку. Эго был опознавательный знак как раз его бывшей части. Оказалось, что машины только сегодня вышли из капитального ремонта и догоняли бригаду. О такой удаче Бальян даже и не мечтал.

Командира танкового взвода—долговязого, длиннолицего старшего лейтенанта с белой марлевой повязкой на левом глазу — он видел впервые. Но тот, узнав, в чем дело, сразу согласился взять незадачливую полуторку на буксир.

— Нет, не попадался! — ответил старший лейтенант па вопрос о броневичке.
— Куда же он запропастился? — недоуменно произнес Бальян.
— А что это за броневичок?
— Да из штаба корпуса. Офицер связи. Может, слышали — капитан Коробков? Договорились вместе ехать, а он как сквозь землю провалился!
— Ничего, найдется, — успокаивающе произнес старший лейтенант. — Поехали! Только за последствия не отвечаю! — с загадочным смешком предупредил он своим сипловатым голосом.

До Бальяна дошло, что танкист имел в виду, когда колонна двинулась дальше. Легкую полуторку стало подбрасывать и швырять из стороны в сторону, как детский мячик: прямо перед его колесами дорога, и без того разбитая машинами, заново перепахивалась гусеницами.

Оберегаясь от ушибов, Бальян хватался за что попало: дверцу, шофера, ящик… упирался руками в потолок… цеплялся за спинку сиденья и само сиденье… Шапка при этом у него то слетала с головы, то съезжала на ухо… Владик же спасался, крепко обхватив обеими руками баранку. Ни о каком пении, конечно, уже не могло быть и речи. Теперь все его помыслы были направлены на то, чтобы как-то миновать изуродованную колею. Иногда ему это удавалось, но чаще нет: мешал трос, а еще больше — плохая видимость.

— Так… боюсь… нас… ненадолго… хватит! — заявил Бальян, потирая очередную шишку на темени.
— Зато… бензин… экономим, — иронически заметил Владик.
— Чего… нельзя… сказать… о резине, — отозвался Бальян.
— Быстрей… спишут… На нашем… складе… зимой… снега… не выпросишь…

Так и переговаривались: слово — толчок, слово — толчок. А порой на одно слово приходилось два и даже три толчка, и тогда оно выговаривалось по складам.

К счастью, были у них и короткие передышки. Это когда колонна останавливалась и командир танкового взвода принимался искать все время исчезавшую под густо валившим снегом дорогу.

Вот и сейчас Бальян и Владик наслаждались недолгим покоем.

Когда они вылезли из кабины поразмяться, к ним подошел старший лейтенант, насмешливо поинтересовался:

— Ну как, сильно растрясло?
— Есть малость, — поскромничал Владик.
— А у меня все внутренности перемешались, — заявил Бальян. — Никакой рентген не разберется!
— Лишь бы в башке не перемешалось, а в брюхе и так все перепутано! — заметил танкист.
— Боюсь, что в башке у меня тоже кое-что поменялось местами! — ответил Бальян.
— По-русски это называется «мозга за мозгу зашла»,— прокомментировал старший лейтенант. И, уже отойдя изрядно от машины, вдруг обернулся и предложил Бальяну: — А то давай перебирайся ко мне!
— Куда? — не понял тот.
— Ко мне — в коробку!

Бальян растерялся. С одной стороны, он был рад приглашению. Не говоря уже о том, что в танке, наверно, не так трясло и было теплее, ему давно хотелось понаблюдать за действиями экипажа на марше. Стыдно признаться, но он еще никогда не спускался в тридцатьчетверку, хотя не раз писал о танкистах, об их боевых делах. В результате многое в описаниях приходилось опускать только потому, что он имел об этом весьма смутное представление. Поэтому приглашение было как нельзя кстати. Ну а с другой стороны, он испытывал неловкость перед Владиком, которого не по-товарищески оставлял одного на великие муки. Как будто думал и заботился лишь о себе…

— Вместо заряжающего! — пояснил со смешком старший лейтенант.
— Сейчас! — ответил Бальян, рванувшись к кабине полуторки. Там он схватил свою полевую сумку и, смущенно оправдываясь, сказал Владику: — Я буду писать о них, поэтому переселяюсь!..

Владик ничего не ответил.

Борясь с метелью, Бальян догнал старшего лейтенанта.

— Ну и погодка! — досадливо проговорил он, сгребая с лица налипавший пластами снег.
— Бывает и хуже, — весело отозвался танкист. — Но редко!

Наконец они добрались до головного танка.

— Ну что, старшой? — выглядывая из своего люка, спросил механик-водитель.
— Вроде бы не сбились, — ответил тот и обернулся к Бальяну: — У тебя есть карта?
— Нет, не хватило при раздаче.
— Вот те раз! Такое начальство и без карты!
— Это я-то начальство? — в тон ему сказал Бальян.
— А кто, я? — старший лейтенант поднялся на крыло тридцатьчетверки. — Давай руку!

С его помощью Бальян взобрался на танк.

— Заряжающий заболел. Днем в госпиталь отправили. Температура за сорок, — объяснил командир взвода и добавил:—Так что будет где приткнуться!

Он залез на башню и, опираясь на сильные руки, плавно опустился в командирский люк. Правда, не так ловко, но все же и не сорвавшись, погрузился в живую, пахнувшую металлом и соляркой темноту танка и Бальян.

— Вот здесь садись! — потянул его за рукав старший лейтенант.

Бальян опустился на удобное сиденье.

— Мы с тобой так еще и не познакомились?
— Нет.
— Булавин… Сергей! — старший лейтенант протянул руку. — Для друзей — Серега!
— Бальян… Герасим…
— Герасим?
— Есть такое имя.
— Знаю. «Муму».
— И не только в «Муму».
— Выходит, не только, — согласился старший лейтенант, опуская над собой крышку люка.
— Поехали! — сказал он в переговорное устройство, и в то же мгновение Бальяна резко откинуло назад.

«Булавин?.. Булавин Сергей?.. Постой… Постой… — вдруг припомнил он. Так, кажется, звали прежнего адъютанта комбрига». Сергей Булавин был в бригаде задолго до появления в ней Бальяна. Да и не только Бальяна, но и многих других, кто сейчас гордо ходил в «стариках». Может быть, даже с год или больше назад…

Рассказывали, что, когда полковника тяжело ранило, Булавин в тот же день вдрызг рассорился с зампостроем, с нескрываемой и потому неприличной в глазах большинства радостью возглавившим бригаду, и демонстративно ушел в батальон к капитану Стеценко, где в ожесточенных боях под Проскуровом выбило больше половины командиров. Там он воевал, пока также не был тяжело ранен.

Когда спустя много месяцев полковник вернулся из госпиталя, он первым делом осведомился о Булавине. Узнав, что тот по ранению давно выбыл из части, он, поморщившись, взял себе в адъютанты Мишку Чухнина, который чем-то отдаленно напоминал своего предшественника. Вернее, предшественника предшественника, потому что между Булавиным и Чухниным был еще адъютант, которого забрал с собой зампострой, получивший с возвращением старого комбрига новое назначение — тоже командиром бригады, только на этот раз отдельной, что в конечном счете было даже повышением…

Так вот с кем Бальяна неожиданно свела дорога…

4

Началось все с вопроса Бальяна о расположении боекомплекта. И уже невозможно было остановиться. Булавин показывал и посмеивался: такой ускоренной подготовки не проходил, надо полагать, ни один из заряжающих. Но как бы там ни было, за какие-нибудь полчаса Бальян запомнил, где лежат осколочные, а где бронебойные снаряды, научился довольно быстро открывать и закрывать затвор орудия. Теперь, если потребуется, он сможет в считанные секунды зарядить и перезарядить пушку.

Конечно, трудно сказать, какой толк был бы от него и его поверхностных знаний в бою, но это все-таки лучше, чем сидеть сложа руки. Как минимум подавал бы снаряды.

А необходимость в этом могла возникнуть в любой момент. Обстановка делалась все более неопределенной и тревожной.

До сих пор ни одна машина не попадалась им навстречу. Пустынно было и позади. Такое одиночество на дороге, по фронтовым приметам, не предвещало ничего хорошего. Они запросто могли наскочить на немцев, именно наскочить, потому что уже в тридцати метрах невозможно было что-нибудь разглядеть: земля и небо сливались в одну сплошную бурлящую завесу.

А тут еще снег забивал смотровые щели, налипал на триплексы, проникал внутрь машины.

Старший лейтенант Булавин, а с ним за компанию и Бальян то и дело вылезали из танка и искали в свежевыпавшем мокром снегу пропавшую колею.

Интересовала их и старая немецко-польская граница, которая, по всем данным, находилась где-то поблизости.

Но не было карты, и не у кого было спросить.

Зато справа, примерно в полутора километрах, они неожиданно увидели какую-то колонну. Косо прожигая метель светом фар, она медленно двигалась в том же направлении, что и они, — почти параллельным курсом. Отчетливо доносился лязг гусениц. Это могли быть и свои, и немцы. На всякий случай Булавин решил держаться от неизвестной колонны на расстоянии…

— А вдруг наши? — спросил Бальян.
— Брось подначивать, — сердито обрезал его старший лейтенант.
— Я не подначиваю, — удивленно произнес Бальян.
— Слышал поговорку: быстрая вошка первая на гребешок попадает?
— А если послать разведку? — робко предложил Бальян.
— Тебя, что ли? Вприпрыжку за колонной?
— Нет, один из наших танков?
— А этого не хочешь? — показал кукиш Булавин.— Не для того их два месяца ремонтировали, чтобы потерять за так, по дороге в часть!
— Логично, — вздохнул Бальян.
— Так что сиди, Муму, и не рыпайся! — заключил командир танкового взвода.

Бальян удивленно нахмурился: так его еще никто не называл. Но, честно говоря, он не был уверен, стоит ли обижаться на это. Подумав, решил: не стоит. В конечном

счете ничего обидного или оскорбительного в этом прозвище нет.

Так, не теряя из виду огни, проступающие сквозь метель они проехали еще километров шесть-семь. Затем дорога вдруг повернула влево, оставляя все дальше и дальше в стороне загадочную колонну. Вскоре та вообще исчезла в снежной мгле.

— Странная колонна, — сказал Бальян, —Предупредить бы наших! На всякий пожарный случай.
— Каким макаром? Вылезти из люка и кричать?
— А рация?
— С тобой, Муму, я вижу, не соскучишься! Неужели, ты думаешь, я бы не предупредил, если бы знал одну из наших волн?
— Даже бригады?
— Тем более бригады!..

И тут они увидели встречную машину. Она едва ползла, увязая в густом снежном месиве.

— Наша или немецкая? —спросил Бальян.
— А это мы сейчас узнаем, —ответил Булавин.

С машины тоже заметили их. Она проползла еще с десяток метров и остановилась.

— Стоп! — приказал механику-водителю Булавин и отбросил крышку люка.
— Я с тобой!— сказал Бальян.

Они вылезли наружу, спрыгнули на дорогу.

Бальян вытащил из кобуры пистолет, оттянул затвор.

— Спрячь! Не видишь, свои? «ЗИС-пять»! — сказал старший лейтенант.

Только сейчас Бальян разглядел, что это обыкновенная «санитарка» с красным крестом на борту, густо заляпанным снегом.

Из кабины, подняв воротник шинели, вылез офицер. Он не стал ждать, а пошел им навстречу. Ветер дул ему в спину, и он чуть не бежал.

Булавин же с Бальяном шли с трудом, рассекая собой вьюгу. Словно мокрой тряпкой, хлестала по их лицам густая снежная размазня. Она слепила глаза, сбивала дыхание.

Пройдя всего несколько метров, все трое сошлись на обочине у снежного намети, под которым легко угадывался замерзший труп лошади.

Странно, почти необъяснимо, но по тому , как офицер носил ушанку, крепко, намертво завязав под подбородком тесёмки, Бальян почувствовал, что они с ним примерно одних лет. Но выглядел лейтенант намного старше. Лицо у него старчески осунулось, под глазами набрякли мешки. Прежде чем ответить, куда и откуда едет, он долго и надсадно кашлял. Выяснилось, что он везет в медсанбат раненых. Сам он из отдельного мотоциклетного батальона. Лейтенант медицинской службы, военфельдшер.

— Послушай, друг, — обратился к нему Булавин.— Германия далеко отсюда?
— А это и есть Германия.
— Как Германия? — в один голос воскликнули потрясенные Булавин и Бальян.
— Вы уже проехали границу.
— Как проехали? А ты не разыгрываешь нас? — все еще сомневаясь, спросил командир танкового взвода.
— Зачем это мне? — пожал тот плечами.
— Тоже верно… А она давно была?
— Да километров пять по этому большаку.
— Постой, где же это? Не там ли, где мы заметили неизвестные танки?
— Вряд ли. Там ни будки не было, ни пограничных шлагбаумов, — возразил Бальян.
— Да немчура их, наверно, в первый же день снесла, когда напала на Польшу, — убежденно сказал Булавин.— Думал ли ты, Муму, что вот так незаметно въедешь в Третий Рейх? Я — нет! — и, довольный, засмеялся.
— А может быть, это еще не Германия? —в последний раз усомнился Бальян.
— Она, чует мое сердце, она, горбатая! — Булавин прямо захлебнулся от радости.

«Почему горбатая? — озабоченно подумал Бальян.— Ах вот в чем дело: горбатого могила исправит!»

— Я вам больше не нужен? — справился военфельдшер, с трудом откашлявшись.
— Доктор, — спохватился Бальян, — вы случайно не видели броневичок? —Он все еще надеялся, что Коробков мог проскочить в бригаду другой дорогой.
— Нет, не видел…
— Спасибо, друг! — протянул руку Булавин.
— За что?
— За добрую весть!.. Да, ты не скажешь, где Карлсдорф?
— Где-то тут, за леском!
— Вот мы, Муму, и дома! —старший лейтенант обнял Бальяна за плечи. — Поехали!

Он ловко взобрался на броню танка.

—Не поскользнись, душа моя! — предупредил он Бальяна…

5

Они въезжали в первый на своем пути немецкий город. Булавин возвышался впереди на броне танка, держась рукой за орудие. Стоявший за ним Бальян мертвой хваткой уцепился за скобу башни.

Повсюду были следы короткого и ожесточенного боя. Еще обдавало жаром от догоравших на окраине построек. Еще не успело припорошить снегом черные жирные пятна возле раздавленных грузовиков и легковушек. Еще валялись прямо у дороги трупы. Еще сновали по городку разгоряченные недавней схваткой солдаты и офицеры, собирая военные трофеи, выбирая для ночлега жилье получше.

Бальян с волнением вглядывался в пробегавших и проходивших внизу бойцов, но пока что промелькнули всего два или три знакомых лица. Время от времени он с интересом посматривал на Булавина, который вообще не находил себе места от нетерпения. И его можно было понять. Он только сегодня возвращался в родную часть после осточертевших долгих скитаний по госпиталям. Поэтому каждого однополчанина он провожал неотрывным и растерянным взглядом и не знал, что и думать: то ли полностью обновился весь личный состав бригады, то ли не узнавал старых боевых друзей, ведь год войны — срок немалый.

В возбуждении Булавин стянул с себя шлемофон, и его давно не стриженными прямыми светлыми волосами целиком завладела метель. Но она была уже не та что в поле. В узких и кривых улочках ее столько швыряло и било о стены домов, что она, обессилев, сейчас мало на что была способна, разве только изловчиться и сорвать с кого-нибудь шапку-ушанку или задрать полы шинели.

— Простудишься! —напомнил Бальян, с детства боявшийся простуды.
— Что? — обернулся Булавин.
— Голову застудишь!
— Ни хрена! —ответил тот и, взглянув на остов сгоревшего немецкого бронетранспортера, добавил: — Жаль, что опоздали!
— Не переживай! До Берлина еще навоюешься!
— Не в этом дело…

Он, видимо, сокрушался, что его тридцатьчетверки не участвовали во взятии этого первого немецкого города.

Три танка и полуторка на буксире медленно двигались по улице, сплошь забитой боевой техникой —как нашей, так и немецкой, уже отвоевавшей.

— Эй, дружище! Где штаб бригады? — крикнул Булавин солдату, катившему по обочине трофейный «БМВ» с коляской.
— Бригады не знаю! Батальона знаю! — ответил тот.
— Маловато знаешь, солдат!
— А больше мне и не надо!

И вдруг впереди, словно споткнувшись обо что-то, остановился маленький «опель-капитан». Из него с трудом выбрался полноватый человек в белом полушубке, перетянутом ремнями.

— Стой! — крикнул он Булавину.

Лица его в сгустившихся сумерках Бальян не видел, но голос показался знакомым.

Колонна остановилась.

— Что за танки?
— Лыткин? «Смерть шпионам»? — старший лейтенант спрыгнул в снежное месиво и бросился к офицеру в полушубке.
— Булавин?

Они обнялись.

— Вернулся?
— А ты еще больше потолстел!
— Ну даешь! Прямо как снег на голову!
— А я уж испугался, думал, никого из «стариков» не осталось!
— Как не осталось! Осталось! А с глазом-то что у тебя?
— Да ячмень вскочил!
— Хорошая штука — ячмень!
— Лучше, конечно, чем осколок!
— Вот это я и хотел сказать!

Бальян спустился вниз. Поначалу он намеревался подойти, но потом раздумал, отошел в сторонку: решил не мешать встрече старых друзей. Он немного знал офицера в белом полушубке. Это был лейтенант Лыткин, уполномоченный «Смерша» в первом батальоне, человек,

по отзывам служивших с ним, неплохой и свой в доску. Как и все штабники — это Бальян заметил еще в первые дни своего пребывания в бригаде, — он тянулся к боевым офицерам и с большинством из них был на короткой ноге. Ходили слухи, что несколько месяцев назад он упустил одного бывшего полицая, прибывшего в часть с пополнением, и с тех пор, как ни старался, не мог наладить отношения с непосредственным начальством. Его уже вторую операцию обходили наградами. Хотя он никому о своей обиде не говорил, все видели, что он очень переживал. Но, переживая, продолжал верить, что час его еще пробьет! И с волнением ждал этого момента, по-юношески мечтая отличиться. Было Лыткину всего двадцать два года. Об этом он сам сказал Бальяну, который всегда интересовался, занимаясь честолюбивыми прикидками, возрастом всех знакомых лейтенантов, старших лейтенантов и капитанов.

Почувствовав на себе чей-то пристальный взгляд, Лыткин обернулся и увидел Бальяна:

— Гера? А ты как здесь очутился?
— С ним приехал, — Бальян кивнул на Булавина.
— Будешь писать о первом дне на фашистской земле?
— Что-то в этом роде…
— Ну-ну, пиши, —с добродушной снисходительностью разрешил контрразведчик.

Из-за тридцатьчетверки, почти волоча ноги, вышел Владик. Подойдя к Лыткину, он вытянулся и — неожиданно покачнулся, но вовремя ухватился за крыло и устоял.

— Товарищ командир, разрешите обратиться?

Лыткин ответил не сразу, только после того, как убедился, что боец не пьян, а просто пошатнулся, на мгновение почему-то потеряв равновесие.

— Обращайтесь!
— Вы не знаете, где штаб сорок первого истребительного противотанкового дивизиона?
— Знаю, — ответил Лыткин и вдруг потребовал: — Ваши документы!
— Айн момент!

Владик сунул руку за борт шинели и, по-видимому не найдя там ничего, стал лихорадочно шарить по карманам.

— Куда подевались?.. Вот черт!.. Еще утром здесь лежали! —растерянно проговорил он.

Вмешался Бальян.

— Слышишь, Петрович? — Он, как и некоторые другие офицеры, звал Лыткина по отчеству. — Это шофер полуторки, который подбросил меня до границы. А там у него кончился бензин, и его самого взяли на буксир…

Лыткин молча выслушал, но Владику, который прекратил поиски документов, жестко напомнил:

— Я жду.

Руки Владика снопа заметались по одежде.

— Они были здесь!
— Спокойно, спокойно ищи! — посоветовал Бальян.

Но нет, напрасный труд. Последняя надежда осветила растерянное лицо Владика:

— А может, в машине выронил? Я сбегаю?

И, не дожидаясь разрешения, он на всех парах помчался к полуторке. Такой прыти от его отсиженных и отбитых на ухабах конечностей Бальян не ожидал.

— Петрович, предупреждаю: у меня тоже нет документов! — насмешливо заметил Булавин. — Кроме температурного листка за прошлый месяц.
— Опять дал тягу из госпиталя?
— Не я дал тягу, а он. Вместе со всеми моими документами.
— А ты где был?
— В самоволке, если тебя интересует.
— Ну и как? — не унимался Лыткин.
— Что как?
— Ничего она… ну, та, из-за которой ты в самоволку ходил?
— Прости, Лыткин, — каким-то странным тоном ответил Булавин, — но я уже успел позабыть…

Как только разговор между приятелями увял, Бальян спросил о Коробкове:

— Послушай, Петрович, ты не видел, не появлялся ли тут офицер связи из штаба корпуса?
— Нет, не видел, — ответил Лыткин. — А что?
— Он должен был догнать меня… и куда-то исчез…
— Как исчез? — насторожился контрразведчик.
— То есть он, может быть, никуда и не исчезал. Остался в штабе корпуса или поехал другой дорогой…
— Как его фамилия?
— Капитан Коробков…
— А почему он тебя интересует? — продолжал допытываться Лыткин.
﻿— Мы с ним кончали одно училище. А встретились днем в штабе корпуса. Он сказал, что должен доставить в вашу бригаду какой-то срочный пакет. И на словах что-то передать. Больше я с ним не виделся. Возможно, он еще в пути…
— Возможно, —недоверчиво согласился контрразведчик и строго предупредил: —Но ты смотри доложи полковинку!
— Докладывать я буду своему редактору, — сердито поправил Лыткина Бальян, уже достаточно хорошо разбиравшийся в вопросах субординации, — а полковнику просто сообщу…
— Вот ты какой!— удивленно заметил Лыткин.
— Я не люблю, чтобы со мной разговаривали таким тоном, —сказал Бальян.
— Смотри какой обидчивый! — обратился к Булавину контрразведчик.
— Ну ладно, вы тут разбирайтесь, а я поехал! —нетерпеливо махнул рукой командир танкового взвода,— Где штаб бригады?
— Подожди, я покажу, — ответил Лыткин, зацепив острым взглядом показавшегося из-за танков Владика. Вид у того был совершенно подавленный и несчастный,
— Нет нигде, — сказал он и жалобно, ища поддержки, посмотрел на Бальяна, который в ответ лишь пожал плечами.
— Микола! — подозвал Лыткин своего водителя, с интересом наблюдавшего за всем из «опелька». Тот мигом подогнал машину. — Возьми эту неустановленную личность и пулей сгоняй в штаб иптада. Скажи: задержан на переднем крае без документов. Если не признают за своего, вези в отдел!
— Слухаю!
— Товарищ командир, а как же полуторка? — забеспокоился Владик.
— Никуда она не денется. Мы оставим ее у кирхи.
— Ну сидай, бедолага!— сказал Микола.

Владик с обреченным видом сел рядом с автоматчиком, оказавшимся в темноте на заднем сиденье. «Опель-капитан» объехал брошенный кем-то на середине дороги диван с высокой спинкой и скрылся за поворотом.

— Поехали! Вот Батя обрадуется! — радушно и услужливо предложил Лыткин.
— Потрюхали!— бросил Булавин механику-водителю.

Одним духом взобравшись на тридцатьчетверку, он помог подняться сперва коротышке Бальяну, а затем большому и неповоротливому Лыткину. Взревели моторы, и новенькие гусеничные траки весело и дружно застучали по заснеженной мостовой.

Глава вторая

1

— Серега!

— Мишка!

Оба адъютанта — первый и третий — обнялись и расцеловались. Но узкие монгольские глаза Чухнина были неспокойны. С возвращением Булавина в жизни Мишки могли наступить существенные перемены, и это, очевидно, вносило в его душу сумятицу.

— Подождите, братья славяне, — сказал он Булавину и Бальяну. — Сейчас Батя домоется и примет вас.

— Что я, его нагишом не видел? — возразил Булавин, решительно шагнув вперед.

— Постой, Серега, — опередил его Чухнин. — Я все-таки доложу. Может быть, ему захочется предстать перед вами в полной парадной форме, при всех регалиях!

— Черт с тобой, докладывай!

Мишка Чухнин скрылся за дверью, украшенной синими и красными стеклами, и их обоих на мгновение обдало мягким парным воздухом.

Из ванной комнаты донесся знакомый басовитый голос комбрига:

— Да три же как следует!.. Ну и руки у тебя, Федотов! Будешь так тереть, больше ни одного представления к ордену не подпишу!

— Ничего, подпишете!

— Ты уверен, чертов лодырь?

— Уверен. Что другое, а воевать мы научились!

— Ну хвастун, ну хвастун!

Бальян и Булавин переглянулись и заулыбались во весь рот. Федотов был бригадный инженер. Несмотря на молодость (ему недавно стукнуло двадцать пять лет), он стяжал себе громкую славу не только доскональным знанием саперного дела, но и строптивым и независимым характером. Только комбригу, с которым он прошел всю войну, начав ее командиром отделения саперов, он позволял иронизировать и подсмеиваться над собой. Даже с начальником инженерных войск армии — старым заслуженным генералом —он разговаривал, по мнению всех кроме самого генерала, непочтительно и дерзко.

И вдруг над тихими и звонкими голосами, визгом, плеском воды и чьим-то покряхтыванием, доносившимися из ванной комнаты, прогремел обрадованный голос полковника:

— Давай его сюда!

Булавин одернул свою выцветшую, с чужого плеча, госпитальную гимнастерку, подвинул пряжку ремня, поправил танкошлем. Бальян также весь подобрался.

Дверь приоткрылась, и на них глянула все еще неспокойно улыбавшаяся, потная и красная физиономия Мишки Чухнина:

— Входите!

Они вошли в большое, сверкающее зеркалами, мрамором и дорогой арматурой помещение. Посреди его в белом бассейне, до краев наполненном зеленоватой водой, как дети, плескались, оглашая воздух смехом и веселой перебранкой, три зама — замполит Лампасов, зампострой Сердюченко и зампотех Шейкин.

Была здесь еще шикарная медная ванна: в ней, держась руками за края, наклонившись, стоял голый комбриг, а капитан Федотов, нахмурив темные сросшиеся брови, с остервенением тер ему намыленной тряпкой спину. Уже немолодое, жилистое, красное от усердного мытья тело полковника во многих местах было стянуто глубокими шрамами.

Увидев вошедших офицеров, зампотех — самый пожилой и самый ребячливый — заорал, повизгивая от удовольствия:

— В воду их, в воду!

Но остальные замы его не поддержали, вроде бы даже смутились, вспомнили, возможно, о своем высоком звании и положении.

— А… явился! — воскликнул комбриг, окидывая Булавина довольным взглядом.

— Как видите, — развел тот руками.

— Да три же как следует! — обернулся к Федотову полковник и бросил Булавину: — Рассказывай!

— Прибыл для дальнейшего прохождения службы! Попутно, по просьбе зампотеха корпуса, полковника Сидорова, пригнал из армейских мастерских три танка. Ходовые испытания прошли благополучно, — вытягиваясь в струнку, доложил Бальян.

— Ну, чего тянешься?

— Рад вас видеть, товарищ гвардии полковник?

— Так и я тебя рад видеть, Сережа,— улыбнулся комбриг. — Ну как, зажили раны?

— Как на дворовой кошке!

— А с глазом что?

— Ячмень!

— Ячмень!.. Пока медиков здесь нет, можно проявить свое полное невежество и темноту. Нужно еще не созревший ячмень намазать натощак голодной слюной. Как рукой снимет. Я это много раз на себе испытал. Народное средство. Меня этому еще покойная бабушка научила. Запомни на будущее!

— Есть запомнить на будущее! — весело отозвался старший лейтенант.

— Илья Ильич, чему вы его учите? — с легким упреком, отфыркиваясь, произнес подполковник Лампасов.

— Ничего, комиссар, плохому я его не научу!

— Следующий ячмень так от меня не уйдет, товарищ гвардии полковник! — шутливо пообещал Булавин.

— Ну что же, Сережа, пойдешь снова ко мне адъютантом?— неожиданно спросил комбриг и, повернувшись к покрасневшему как рак Мишке Чухнину, сказал:—Ты уж не обижайся на меня, Степаныч!..

— Что вы, товарищ гвардии полковник, — вытирая пот с лица, ответил тот. — Я понимаю…

— Федотов, опять спишь на ходу? — обернулся комбриг.

— Да я с вас уже полшкуры содрал, — ответил начинж, принимаясь за поясницу.

— Вот, вот… всегда бы так! — не скрывая удовольствия, отозвался полковник и вдруг с мальчишеским озорством бросил Булавину: — Ну чего смотришь, куда не надо?

— Товарищ гвардии полковник, я не туда смотрю, а рядом, — посмеиваясь, ответил тот.

— Молодец! Хорошо ответил! — крикнул из бассейна зампотех.

— То, что рядом, — усмехнулся комбриг, — Федотову лучше видно!

— Велика честь, сознаю, — ехидно заметил бригадный инженер, намыливая полковнику спину.

— Ну и язва ты, Федотыч!

— Какой есть, — буркнул тот.

— Вот писатель куда не надо не смотрит, сразу видно, человек воспитанный! — продолжал комбриг.

— Так у меня же другое задание, — в тон ему ответил Бальян.

— Молодец! Хорошо ответил! —опять подал голос из бассейна зампотех.

— Товарищ гвардии полковник! — гася улыбку, принялся докладывать Бальян. — Прибыл с заданием редакции написать материал о взятии первого немецкого населенного пункта!

— Добре!

«Самое время спросить о Коробкове, —подумал Бальян, — хотя вряд ли он здесь. Уж Лыткин бы знал наверняка…»

— Товарищ гвардии полковник, разрешите задать вам один вопрос?

— Ну, задавай!

— У вас был с пакетом офицер связи из штаба корпуса? Капитан Коробков?

— Пока не был… Ох ты, крутые горки! Неужели не дадут перевести дыхание? Хотя бы до утра? Да и тылы, глядишь, за ночь подошли бы, с горючим и боеприпасами…

— Я боюсь что-нибудь напутать. Но он собирался в вашу бригаду. Он даже намекнул мне, что вас ждет веселая ночь с продолжением. Но что он имел в виду, я не знаю. Он сказал мне только, что догонит меня на своем броневичке, и как в воду канул…

— Степаныч! — крикнул комбриг адъютанту. — Узнай у Тимохина, установил ли он наконец связь с корпусом? Передай, что полковник прямо сам не свой! Зол как черт!

— Слушаюсь! — козырнул Чухнин и скрылся за дверью.

— Ну все, теперь ты подставляй спину, Федотов,— спокойно сказал полковник после того, как капитан окатил его горячей водой из огромного эмалированного таза.

Они поменялись местами.

— Теперь держись, инженер!

— Может быть, под общим наркозом мыться? —насмешливо осведомился тот.

— Не бойся, на миру и смерть красна!— сказал комбриг, намыливая густой пеной молодые и крепкие плечи Федотова, и как бы между прочим обратился к Булавину.— Так «да» или «нет»? Пойдешь адъютантом, или какие другие соображения?

— Товарищ гвардии полковник,— собравшись с духом, заявил Булавин,— я бы хотел опять к Стеценко…

— Ну как знаешь, — помедлив, ответил комбриг. Воцарилось тяжелое молчание, даже замы перестали плескаться. — Только нет Стеценко, убит…

— Как убит? Когда? — упавшим голосом спросил Булавин.

— Стеценко убит? — повторил Бальян, вспомнив веселого шебутного комбата-три.

— Часа два назад. — Комбриг снова опустил самодельную мочалку на широкую спину Федотова. — Очередью из пулемета. Он в маленькой гостиной лежит, внизу. Завтра утром похороним…

— Но все равно, — упрямо продолжал Булавин,— я бы хотел в свой батальон.

— Понимаешь, сынок, какая штука… Танки, которые ты пригнал, я передаю Дергачеву. — Дергачев был комбат-два, первый и пока единственный в бригаде Герой Советского Союза.

— Ну и пусть Дергачев берет их себе… Я человек негордый. Что дадите, то и возьму. Не будет взвода, пойду командиром коробки.

— Ну-ну, не прибедняйся,— сказал комбриг. — Найдем и взвод… Ну, ладно, ступай отдохни с дороги…

— Слушаюсь! — старший лейтенант козырнул и направился к выходу.

— Да, Булавин! — крикнул ему вслед полковник.— Далеко не уходи: после баньки — офицерский ужин. Надо же как-то отметить первый день на фашистской земле. Вот и замполит не против.

— Святое дело!— отозвался тот, увертываясь от направленных на него брызг.— Митинг провели, теперь можно и поужинать.

Вся тройка замов разошлась не на шутку. Бальян поглядывал на них и посмеивался. Он догадывался, что за всем этим весельем скрывается простая, ничем не замутненная солдатская радость. Радость, что ты живой, что ты уже в Германии, что впереди не за горами желанная победа и что этот роскошный сказочный дворец где они, как пацаны, плещутся в бассейне, лишь первый на их пути. Бальян понимал замов, так как сам чувствал то же…

— Товарищ гвардии полковник, —обратился он к комбригу, —вы потом, когда помоетесь, уделите мне несколько минут?

— Уделю, уделю, —вытирая пот с лица, проговорил командир бригады. —А то давай прямо на банкете и покалякаем? Совместим приятное с полезным? Или не надо? Наговорим еще чего лишнего под хмельком? Нет, действительно, поговори-ка лучше с начальником штаба. Он тебе все-все расскажет!

— Слушаюсь! Разрешите идти?

— Ступай! Он в графском кабинете…

2

Начальник штаба майор Гронский с недовольным видом оторвал взгляд от большой карты, разостланной на огромном графском столе. Его заместитель по оперативной работе капитан Холодов, который в это время давал какие-то пояснения, хмуро и сердито посмотрел на вошедшего Бальяна. И только начальник разведки бригады майор Столяров приветливо кивнул головой. Гронский был глуховат и потому не сразу понял, чего хочет корреспондент. Когда же суть просьбы дошла до него, он не очень уважительно замахал руками: не до этого, потом! Бальян обиженно сверкнул глазами и вышел, громко хлопнув дверью. Однако сидеть в глубоком барском кресле в коридоре и ждать, когда начальник штаба наконец освободится и примет его, показалось самолюбивому Бальяну довольно унизительным: он никогда не забывал, что является представителем корпусной газеты и что это обстоятельство уравнивает его, как он считал, если не в звании, то в положении со многими капитанами, майорами и даже подполковниками. Он сердито прихлопнул ногой отошедшую дверь и повернул к лестничной площадке. Его огромные и неповоротливые кирзачи вязли в глубоком ворсе ковра. к

Но он не сделал и десятка шагов, как его окликнул знакомый мягкий и спокойный голос:

— Гера! Куда ты? Постой!

Бальян обернулся. Его догонял майор Столяров.

Невысокого роста, всегда аккуратный и собранный, он, с легкой руки простодушного подполковника Шейкина— шумного и восторженного, постоянно сравнивался то с одним литературным героем, то с другим. Но так как знания литературы у зампотеха не выходили за рамки школьной программы, то дальше князя Болконского или Григория Мелехова, Левинсона или Дубровского он не шел. Впрочем, круг участников этих непритязательных дружеских подначек ограничивался всего несколькими старшими офицерами — близкими приятелями начальника разведки. Да и те иронизировали больше над литературными потугами зампотеха, чем над майором Столяровым, который в ответ лишь недовольно и насмешливо похмыкивал…

— Ты чего хлопаешь дверью? — добродушно и потому необидно упрекнул он Бальяна.

— Я ведь приехал сюда не гулять! — возмущенно ответил тот. — Через час-полтора я должен отправить материал в очередной номер.

— Подожди, я сейчас! — мгновенно отозвался Столяров.

Он вернулся в кабинет и пробыл там не больше минуты.

— Пошли куда-нибудь! — сказал он, беря Бальяна под руку. Его неторопливая и уважительная, невзирая на чины и должность собеседника, манера говорить и слушать нравилась всем — и солдатам, и офицерам. — Начштаба поручил мне ответить на твои вопросы. Он действительно очень занят: надо подбить бабки за сегодняшний день и поставить задачу на завтра…

Они шагали по длинному коридору, стены которого были украшены старинными гобеленами с изображением мифологических и галантных сюжетов. По дороге, в стенных нишах, их встречали безучастные ко всему рыцари в латах. Некоторые из них держали в руках настоящие алебарды и опирались на настоящие мечи. Идя рядом со Столяровым, к которому он относился с мальчишеским обожанием, о чем тот, конечно, догадывался, Бальян быстро забыл о своей обиде на Гронского.

Майор Столяров был одним из самых известных и самых удачливых разведчиков корпуса. Именно к нему, как к герою своей будущей книги, которую он собирался написать после войны, если, разумеется, останется в живых, давно и осторожно, чтобы не вспугнуть, подбирался Бальян. Он даже завел толстую тетрадь, куда уже записал кое-какие факты из жизни прославленного

ведчика. Прежде всего тот был знаменитым до войны спортсменом, два года играл правым краем в какой-то из сборных, а до этого увлекался боксом и автогонками. Июнь сорок первого Столяров встретил рядовым механиком-водителем танка. Прошел дорогами отступления от границы до Смоленска. После окончания военного училища командовал тридцатьчетверкой, а потом танковым взводом. Сражался под Москвой, Сталинградом на Курской дуге, где прогремел на всю армию: со своим взводом тяжелых танков он проскочил к штабу немецкой пехотной дивизии, разгромил его и благополучно доставил командованию захваченные у противника важные документы, в том числе карты минных полей. Ранен он был раз семь или восемь. В одну из встреч майор Столяров рассказал Бальяну, как он стал войсковым разведчиком. Все началось с тяжелейшей контузии, полученной на Курской дуге. Тогда он пролежал пластом целых четыре месяца. Ничего не говорил, не видел, не слышал, не понимал. А когда к нему наконец вернулась память, он первым делом вспомнил бой под Прохоровной—там его танк таранил вражескую машину и был в упор расстрелян находившейся в засаде вражеской самоходкой. Весь экипаж погиб. Весь, кроме него. Столярова же — парализованного, без сознания, — по рассказам мотострелков, вытащила из горящего танка какая-то девушка-санинструктор из соседней части. Даже имя называли — не то Валя, не то Галя. Однако из-за сложной обстановки его только на следующее утро доставили в медсанбат, где осмотрели и вынесли приговор: не жилец. Но прошел день, другой, а он все не умирал. И тогда по настоянию комбрига, лежавшего с перебитой ногой в соседней палате, Столярова отправили на попутном самолете в Москву. По дороге их «Дуглас» был атакован «мессером» и едва ушел от преследования. На столичном аэродроме медсестра решила, что доставленный с фронта танкист мертв, и его на носилках снесли в холодный подвал багажного отделения. Через несколько часов туда заглянул врач, чтобы официально зарегистрировать смерть. Он взялся за безжизненную руку и неожиданно ощутил слабые, еле заметные толчки пульса. Столярова немедленно отправили в нейрохирургическую клинику. Вот там-то и принялись его лечить по-настоящему. И он, к удивлению всех, понемногу стал поправляться. «Этот человек, —говорил, обращаясь к студентам, знаменитый профессор, — выжил потому, что очень хотел жить. Очень сильная воля!» А когда через полгода Столяров вернулся в бригаду, друзья подарили ему стальное кольцо с выгравированной на внутренней стороне надписью: «Прохоровка. 1943». Его вырезали из брони подбитой им «пантеры». Но этот подарок оказался прощальным: врачи строго-настрого запретили отважному офицеру воевать в танке. И все же с родной частью он не расстался. Его назначили заместителем начальника штаба по разведке. Вскоре лихой танкист стал не менее лихим разведчиком. Уже после его первых удачных поисков в тылу противника один известный фронтовой журналист и поэт (которого, к слову, Бальян недолюбливал за пристрастие к пошлейшим анекдотам, так и сыпавшимся из него) написал о Столярове, что война стала его стихией. Сказано было, конечно, чересчур красиво, но тем не менее верно. Чтобы на собственной шкуре познать все секреты разведки, майор сам изредка ходил с ребятами в тыл к немцам. И чувствовал себя там, поражая и удивляя всех, так же спокойно и уверенно, как на переднем крае или в атакующем танке. Никто не помнил случая, чтобы майор Столяров и его гаврики, как он ласково называл своих разведчиков, не выполнили задания.

Было еще одно обстоятельство, которое повлияло на пробуждение у Бальяна особого, можно сказать даже болезненного интереса к Столярову. Однажды, отдыхая за тонкой перегородкой после дежурства в политотделе, он случайно услышал разговор двух старших офицеров. Сон мгновенно пропал. Бальян слушал и не верил своим ушам: мать у Столярова была немка! В начале двадцатых годов его отец женился на немке. Каково было майору Столярову! Да и не только ему, судя по разговору двух старших офицеров. Впрочем, на судьбе Столярова это никак не отразилось: к тому времени, как стало известно о его немецких родственниках, служивших в вермахте, он уже достаточно проявил себя как замечательный танкист и разведчик. Какую-то роль, наверно, сыграло и то, что его мать почти двадцать лет проработала в Коминтерне переводчицей…

3

Проходя мимо винтовой лестницы с витыми ажурными чугунными перилами, они вдруг услыхали откуда-то сверху:

— А ну давай, хриц, давай!.. Геей, геен! (Идите, идите! (Нем.))

Кто-то едва не загремел вниз, с трудом удержавшись на верхних ступеньках.

Столяров запрокинул голову:

— Павло, ты?

— Я,товарищ гвардии майор!

— Кого ты там поймал?

— Та хрица одного цивильного. На горыщи ховався!

— Ты не очень его подталкивай. А то шею себе свернет!

— Так я ж легесенько. Вин сам с переляку спиткаеться!

— Надо посмотреть, что за немец, — сказал Столяров Бальяну.

Вскоре оба — немец и поймавший его солдат (им оказался ординарец майора ефрейтор Кухарик) — с грохотом вывинтились из полутемной лестницы.

Немец был высокий благообразный старик в черном помятом фраке, из-под которого выглядывала перепачканная белая манишка с полуоторванной бабочкой. На ногах у него сверкали лакированные штиблеты с нелепыми острыми носами.

— Це не сам хозяин? —спросил Павло.

— А это мы сейчас узнаем, —сказал Столяров,— Вер зинд зи? (Кто вы такой?)

— Их бин нур хаусгофмайстер!— плаксиво ответил тот.

— Он говорит, что он всего-навсего дворецкий, — перевел начальник разведки. — Варум зинд зи мит аллен нихт гефлоен? (Почему вы не убежали со всеми?)

— Дас вар унмёглих. Иеманд муссте хир бляйбен. (Это невозможно. Кто-то должен был здесь остаться.)

— Хабен зи иргендвелхе папире мит зих? (У вас есть при себе какие-нибудь документы?)

— Натюрлих! — и немец трясущимися руками достал из кармана какое-то удостоверение.

Столяров быстро просмотрел его и вернул хозяину,

— Не врет. В самом деле графский дворецкий.

— Я, я! (Да, да!) — закивал тот седой головой.

— Товарищ гвардии майор, куды його? — спросил Кухарик.

— Пусть катится на все четыре стороны… Или отведи домой, чтобы его еще раз кто-нибудь не поймал… Пошли, Гера!

Отойдя от лестницы, они услышали:

— Ну, ходимо дид до бабы!.. Хауз, ферштеен? (Домой, понятно?)

— Я, я! — ответил немец. — Данке шон! (Да, да!.. Большое спасибо!)

— Постой, где-то здесь была библиотека. Там нам никто не будет мешать, — сказал Столяров.

Он толкнул дверь с резными деревянными украшениями, и перед ними предстали две широченные кровати под голубыми балдахинами. На бордовых шелковых одеялах прямо в сапогах и шинелях, положив рядом автоматы, вповалку спали солдаты комендантского взвода, свободные от дежурства. За изящным журнальным столиком сидел старшина и, склонив голову набок, старательно заполнял каракулями письмо домой. При виде офицеров он вскочил, чтобы доложить, но майор жестом предупредил его, чтобы не будил людей.

Столяров тихо прикрыл за собой дверь. Заметил, усмехнувшись:

— Видел бы граф…

— Или его дворецкий, —продолжил Бальян.

— Ну тот уже кое-что повидал, — сказал начальник разведки и вдруг остановился перед новой дверью: — Кажется, здесь…

И в самом деле это была библиотека. Вдоль стен тянулись высокие — до самого потолка — книжные шкафы.

На диванах и полу также спали солдаты.

— Связисты, — сразу определил майор и посетовал:— Сколько кругом места, а приткнуться негде…

Но Бальян уже не мог оторвать глаз от окружавших его со всех сторон тысяч книг в кожаных переплетах с золотым тиснением на корешках.

— Порыться бы в них, — мечтательно произнес он.

— Без знания основных европейских языков здесь много не нароешься, — заметил Столяров.

Да, он прав, конечно. Куда ни посмотришь, книги на немецком, английском и латыни.

— Неужели ничего нет на русском? —с досадой протянул Бальян.

— Возможно, и есть. Они книги тоже вывозили…

— Или сжигали, — вставил немолодой солдат в очках с дужками, замотанными изоляционной лентой. Он стоял у шкафа и читал какую-то маленькую зеленую книжку с золотым обрезом.

— А… Веденеев! — сказал Столяровой обернулся к своему спутнику. — Вы знакомы?.. Мой консультант по всем европейским языкам.

— Так уж и всем, —сверкнул очками Веденеев.

— Кроме украинского, — улыбнулся начальник разведки. —Там у меня другой консультант. Собственный ординарец.

И тут Бальян вспомнил, что его уже когда-то знакомили с этим солдатом. Рассказывали, что до войны Веденеев был не то в Хабаровске, не то во Владивостоке довольно заметной фигурой в филологии. Коньком его был Гамсун. Как и положено серьезному ученому, он знал несколько языков. Когда началась война, доцент Веденеев в числе первых подал заявление на фронт. Правда, прошло три года, прежде чем его просьба была наконец удовлетворена. Впрочем, помимо первого заявления он написал еще с десяток — и все одинаково красивым готическим почерком и отменным стилем.

Когда майор Столяров и Бальян достаточно отошли от Веденеева и тот вряд ли мог что-нибудь расслышать, начальник разведки сказал:

— Мы с майором Гронским хлопотали, чтобы ему наконец присвоили офицерское звание, но пока никаких результатов.

— Почему? — недоуменно спросил Бальяц.

— А!.. Улита едет, когда-то будет, — ответил майор Столяров.

— Я непременно поговорю с начальником политотдела корпуса. Он ко мне очень хорошо относится, — пообещал Бальян.

— Поговори, —сказал Столяров.

И вдруг он шагнул в промежуток между двумя огромными шкафами. Там оказалась едва заметная дверца с торчащим в ней ключом. Майор повернул его и, наклонив голову, первым вошел в небольшое темное

помещение. Бальян зажег спичку. Прямо у самых ног они увидели люк еще одной винтовой лестницы.

— Давай посмотрим, что там, —с неожиданной заинтересованностью предложил Столяров. Похоже, в нем снова пробудился разведчик.

Он вынул из кобуры пистолет и стал медленно спускаться по темной лестнице. Бальян молча последовал за ним. Рукоятка «ТТ» неприятно холодила вспотевшую ладонь.

Хотя они старались ступать потише, железные ступеньки гремели так, как будто основным их назначением было предупредить кого-то о приближающихся чужих людях. Лестница долго крутила их в сплошном, непроницаемом мраке. Наконец откуда-то снизу стал проникать слабый свет. Однако их по-прежнему настораживало отсутствие человеческих голосов, посторонних звуков.

Они ускорили шаги, но оружие не прятали.

С каждым витком прибывал свет, и вдруг они вывалились в просторную квадратную комнату с плотно задрапированными окнами. В ней не было ни души, но на большом столе, прикрытые с головой плащ-палаткой, неподвижно лежали три человека.

— Вот куда мы попали! — только и произнес майор Столяров, опуская оружие в кобуру.

— Кто это? — взволнованно спросил Бальян.

— Гриша Стеценко, командир второй роты первого батальона Голопятов и новенький взводный из МБА (Моторизованный батальон автоматчиков танковой бригады). Говорят, недавно прибыл…

Начальник разведки подошел к изголовью и осторожно приподнял край плащ-палатки. Бальян увидел обескровленные смертью, застывшие лица убитых. Из них он знал только майора Стеценко. Но и тот сейчас не был похож на себя.

Майор прикрыл лица и сказал Бальяну:

— Гера, давай сядем на тот диванчик, — он кивнул на старинное канапе, стоявшее у самых дверей. — Здесь-то нам никто не помешает…

4

Столяров торопился и поэтому рассказал лишь то, что, по его мнению, надлежало указать в заметке.

В том числе о ходе и характере наступления.

— Можно, конечно, ограничиться общими фразами. Но тогда трудно понять всю сложность обстановки. Короче говоря, высокие темпы наступления привели к тому, что после выхода на оперативный простор мы оказались отрезаны от тылов… Уже десятый день ведем незапланированные бои с марша… Из-за отсутствия локтевой связи с соседями постоянно существует угроза ударов с флангов и тыла… Разведданные устаревают каждый час, каждые полчаса… Немцы то и дело садятся нам на хвост… Иногда мы хорошо знаем, что делается за несколько десятков километров, и не знаем, что происходит перед самым носом… Но это, пожалуй, не для газеты… Для газеты надо что-то повеселее… Два-три примера солдатского мужества и героизма… Записывай… Начну с моего Павла… Он у меня особенный… Или ничего не видит, или видит все. Когда мы ворвались в Буйны, он один углядел в подворотне «фаустников». Еще бы минута, и они бы в упор расстреляли оба танка управления — Бати и начштаба… А так Павло их сам первый отправил под деревянные бушлаты… И подробнее напиши о первом бое на фашистской земле. Сделай основной упор на том, что личный состав бригады все три с половиной года войны с особым волнением ждал этого исторического момента… В общем, немцы не ожидали нас. То есть ожидали, но не сегодня… За полтора часа боя нами было уничтожено пять танков, три самоходки, шесть бронетранспортеров… Бой как бой, только, как мне сказал один солдатик, и петь, и плакать на радостях хочется. И войну, будь она трижды проклята, скорее кончать…

Для ста — ста пятидесяти строк, которые требовала от Бальяна редакция, фактов, приведенных начальником разведки, было более чем достаточно…

Майор ушел, оставив Бальяна наедине с открытым блокнотом. Тишина была абсолютная, но дальше первой строки: «Наконец-то наступил этот день.— дело не подвинулось. Как ни старался Бальян, он никак не мог сосредоточиться. Да и как собраться с мыслями, когда рядом, в нескольких шагах, лежали убитые Стеценко, Голопятов и неизвестный лейтенант, возможно сменивший его, Бальяна, на должности командира взвода автоматчиков…

Бальян закрыл блокнот и, бросив последний — прощальный — взгляд на убитых, вышел из комнаты. По соседству находилось помещение, в котором выбиты были почти все стекла в окнах, гулял ветер и чуть ли не по щиколотку намело снегу. Холод здесь стоял зверский, даже в шинели и шапке-ушанке Бальян не высидел и двух минут. Кое-как закончив первым абзац, он пулей вылетел в следующую комнату. В ней было заметно теплее. Узкие готические окна располагались у самого потолка, и это, по-видимому, спасло их. Единственное же разбитое стекло кто-то предусмотрительно заткнул подушкой. Немаловажное значение, наверно, имело и то, что картинную галерею заняли саперы —люди в основном немолодые и основательные. Бальян окинул беглым взглядом многочисленные портреты предков хозяина и уселся под одним из них на ящик с гранатами. Через несколько минут он уже вовсю строчил заметку.

Правда, вскоре ему пришлось оторваться от работы.

В галерею вошли и, как нарочно, остановились рядом трое: два солдата и высокий, худощавый лейтенант, которого Бальян помнил еще по батальону автоматчиков. Они оба были командирами взводов, только в разных ротах, Бальян в первой, лейтенант во второй. Фамилия его была какая-то простая — не то Иванов, не то Сидоров, словом, что-то в этом роде. И не запомнилась она Бальяну, вероятно, потому, что ему ни разу не пришлось о лейтенанте писать. Но внешность у того бросалась в глаза каждому. Особенно лицо — совершенно иконописное, с глубоко сидящими черными глазами.

Внимание вошедших привлекло обилие картин.

— Как в Третьяковской галерее! — восхищенно произнес молоденький автоматчик в замызганной шинели и новеньких обмотках.

— Наверно, предки хозяина, —сказал не то Иванов, не то Сидоров и, встретив неподвижно-пытливые взоры каких-то важных сановников в лентах и орденах, насмешливо добавил: — Да, такого им еще не приходилось видеть!

— Товарищ гвардии лейтенант, поди, одни графы да бароны? — продолжал солдатик.

— Что и говорить, народ представительный, — ответил офицер.

— Товарищ гвардии лейтенант, узнать бы у кого, чей это дворец? — не унимался автоматчик.

— А зачем тебе, Рожков?

— Все-таки интересно. А вдруг какой-нибудь известной исторической личности?

— Лейтенант, —обратился к Бальяну офицер,— не знаете, чей это дворец?

— А черт его знает,—сердито ответил тот, недовольный тем что ему помешали писать. — Какого-то графа…

— Ишь ты! — протянул солдатик.

— Ну пошли, славяне! — позвал своих спутников лейтенант.

Однако второго автоматчика, у которого все время подергивалось верхнее веко —последствие, очевидно контузии, — неожиданно заинтересовал портрет мужчины с порочным лицом убийцы и садиста.

— Хватит разглядывать, Зубарев! —сказал ему лейтенант.—А то ночью приснится, маму будешь звать!

— Можно, я по нему короткой очередью? — наливаясь яростью, спросил солдат.

— Ты что, сдурел? —офицер подскочил к нему и ухватился за уже вскинутый автомат. — Хочешь переполошить всех?

— Ну и гад же! Ну и гад! — крыл неизвестного графского предка Зубарев.

— Если видно, что гад, — поучительным тоном стал объяснять солдату лейтенант, —значит, это видел и художник. Значит, это настоящее произведение искусства.

— Искусства, — ощерился Зубарев.

— И ему, может быть, нет цены…

— Нет цены…

— Поди, товарищ гвардии лейтенант больше, чем мы с тобой, разбирается? — вставил молоденький солдатик.

— Ох бы я и влупил ему! —с ненавистью произнес Зубарев.

— Раньше надо было… три века назад! —вдруг развеселился не то Иванов, не то Сидоров.

— А откуда вам, товарищ гвардии лейтенант, известно, когда он жил? — искренне удивился Рожков.

— По одежде, ну и по манере исполнения…

— А ты стрелять, чудак, —упрекнул автоматчик приятеля, —Рассказать ребятам —не поверят!

— Пошел ты знаешь куда? — рассвирепел Зубарев.

— Куда? — с иронической деловитостью спросил Рожков.

— А ну прекратить ругань! — вмешался лейтенант.— Хотя бы чужих постеснялись…

И все трое, переступая через ноги и вещмешки сидевших на полу и посмеивавшихся над ними саперов двинулись дальше…

Бальян снова углубился в работу над заметкой. Когда уже почти все было написано —оставалась только концовка, к нему, ковыряя в зубах старинным гусиным пером, подошел разведчик по прозвищу Наследничек. Настоящее и полное имя его было Алексей Максимович Алексеев. Как-то по секрету он сказал Бальяну, что является незаконным сыном одного великого русского писателя, чью фамилию он пока не имеет права разглашать, и молодой газетчик, как ни смешно, поначалу поверил в это. Алексеев и вправду внешне чем-то походил на молодого Горького: такие же широкие скулы, такой же утиный нос. Но вскоре Бальян узнал, что этот чудак с не меньшим пылом и бесстрашием набивался в близкие родственники и к другим знаменитостям. Одним словом, фантазер он был отменный. Но это же необузданное воображение, подкрепленное дерзостью и расчетом, помогало ему выходить из, казалось бы, самых безнадежных и отчаянных положений в тылу противника. Во всяком случае — и это не было ни для кого тайной — майор Столяров весьма дорожил Наследничком. А тот, зная об этом, был запанибрата со всеми знакомыми офицерами от младшего до старшего лейтенанта.

Вот и сейчас, подойдя к Бальяну, он просто, как старому приятелю, протянул руку:

— Здорово, Гера!

Бальян, слегка задетый подобной фамильярностью, молча ответил на рукопожатие.

— Еще не накатал?

— Нет,— сухо отозвался Бальян.

— Гвардии майор просил передать: как только установят связь с корпусом, пустим в эфир!

— Сейчас кончу…

— Ладно, я подожду! — И, обернувшись, громко сказал: — Эй, минеры-саперы, у кого есть закурить?

— Хочешь сигару? — спросил его огромный рыжий старшина.

— Давай, если не жалко…

— На, бери,—и сапер подал Наследничку сверкающую пестрыми наклейками коробку с сигарами. — Всю бери!

— А себе?

— Не уважаю их. Больше наплюешься, чем накуришься.

— Уметь надо пользоваться,—отозвался разведчик, лихо откусив и сплюнув кончик сигары.

— Так-то и мы умеем, —усмехнулся сапер.

— А так?, — Наследничек вставил сигару зажженным концом в рот и стал выдувать из нее столбы дыма.

— Так нет, — ответил старшина. — Так только разведчики умеют: пускать дым в глаза…

— Говорят: не дым, а пыль,— поправил Наследничек.

— Что дым, что пыль —один хрен, —заключил рыжий сапер…

Бальян дописал заметку, расписался, поставил число и время и отдал посыльному.

— Только попроси, чтобы передали в первую очередь. А то проваляется до утра.

— Не проваляется. Я скажу, что майор приказал срочно!

— Смотри, как бы не влетело за это.

— А он и вправду приказал, —Наследничек подмигнул и дружески огрызнулся:— А тебе-то что? Твое дело— сторона!

— Смотри! —еще раз предостерег Бальян.

И тут в ленивый и полусонный солдатский гомон, стоявший в картинной галерее, неожиданно ворвался чей-то торжественный и певучий голос:

— Товарищи офицеры! Вас просят подняться на второй этаж, в большую столовую!

Один за другим поднимались с кресел и диванов офицеры. Наскоро приводили себя в порядок и по двое, по трое отправлялись наверх.

— Эх и попируют командиры!— сказал кто-то им вслед с завистью.

— Это точно, —поддакнули по соседству.

Глава третья

1

И сглазили! Только Бальян и другие офицеры поднялись на второй этаж, только успели разглядеть в приоткрытые двери громадный стол, уставленный всякими винами и яствами, только подобрались при виде комбрига и его заместителей, как всех словно электрическим током ударило: «Боевая тревога!.. Немцы!.. По местам!» Большинство как ветром сдуло — разбежались и разъехались по своим подразделениям. В огромном опустевшем зале остались лишь полковник да его штаб. И еще комбаты, ожидавшие приказа.

Бальян подошел к Столярову, который, сдвинув все с края стола и расстелив там свою помятую километровку, сосредоточенно и углубленно изучал ее.

— Товарищ майор, пожалуйста, объясните, что происходит?

—А… Гера? —поднял тот глаза. — Ничего… ничего, — раздумчиво повторил он, снова уставившись в карту, — сверхнеожиданного. Опять на наши хвосты сели немцы. В направлении Карлсдорфа движется танковая колонна противника. Что-то около тридцати машин… Товарищ полковник, можно вас на минутку?

Комбриг бросил окружавшим его офицерам:

— Пойдем послушаем, что скажет нам разведка.

— Судя по всему,— начал майор Столяров, — противник попытается пробиться на Фишерцайт, оттуда самое короткое расстояние до автострады.

— Но он может свернуть и сюда, на Урлах? — провел карандашом на карте невидимую линию начальник штаба.

— По данным сержанта Гудима и его дозора, дорога на этом участке минируется немецкими саперами. Так что вряд ли они будут ее использовать.

— А если колонну направят в объезд?

— В этом случае им вдвое больше потребуется времени, чтобы добраться до автострады, — заметил Столяров.

— Так где же они, по-твоему, ударят? — спросил комбриг.

— Здесь! —майор показал чуть западнее Карлсдорфа, где возле ровного, точно проведенного циркулем кружка было написано «2 ТБ» — второй танковый батальон. В этом месте дорога сворачивала на Фишерцайт.

— Прямо по тебе, — бросил майору Дергачеву комбриг.

— Ничего, влупим им по пятое число, — ответил комбат-два. На его груди, притягивая и завораживая взгляд Бальяна, поблескивала Золотая Звезда. — Если навалимся всей бригадой…

— Ишь ты, всей, — усмехнулся полковник.

— А вы хотите, чтобы я один их встретил?

— Да с такой позиции, как у тебя, из засад, их можно в два счета перещелкать.

— На словах все можно…

— Будет Лазаря петь, — оборвал полковник.

— А вдруг им известно, что Карлсдорф в наших руках? — задал вопрос, волновавший всех, начальник штаба.

— Если было бы известно,— заметил комбриг, — То не гнали бы тридцать танков с включенными фарами, не подставляли бы себя под удар…

— Помнится, в бытность мою комбатом у Попова, — сказал Гронский, — они как-то двинули против нас шестьдесят восемь машин — целый батальон — с зажженными фарами. Задумали — потом пленные рассказывали — как психическую атаку.

— Что ж, — заключил полковник, — до окончательного выяснения обстановки осталось не так уж много времени…

И потянулось тревожное и томительное ожидание. Поначалу еще какое-то время люди разговаривали вполголоса, затем перешли на шепот, который так же легко и незаметно сменило молчание. В громадном просторном зале постепенно наступила ничем не нарушаемая напряженная тишина.

И вдруг послышались чьи-то торопливые и четкие шаги. Все обернулись. В гостиную вошел и, вздернув голову, прямо направился к полковнику начальник связи бригады капитан Тимохин. Он шел и, казалось, щеголял своей идеальной выправкой — всего несколько месяцев назад он командовал ротой курсантов военного училища. За ним в двух-трех метрах, смущенно придерживая шаг, следовал разведчик Боря Коноваленко — белокурый паренек с плоским, треугольным лицом, окончательно испорченным синей россыпью пороховинок — еще мальчишкой баловался патронами. По приказу начальника разведки он дежурил у рации и должен был, получив очередное донесение Гудима, немедленно передать его по назначению. Но находившийся там же капитан Тимохин, вероятно, решил, что такое важное сообщение он обязан доложить лично. И доложить так, как привык докладывать сам и как требовал от других: строго по уставу. Соблюдая спокойствие и хладнокровие при любых обстоятельствах.

— Ну чего, Тимохин, томишь? — первым не выдержал комбриг.

Лицо капитана покрылось белыми пятнами, губы упрямо сжались. Но марку он все-таки выдержал. Заговорил, только когда подошел. Случилось то, что и предвидел Столяров: наблюдатели сообщили, что немецкие танки, миновав развилку, повернули на Карлсдорф. Через полчаса они приблизятся на расстояние прямого выстрела орудий.

Приказ был краток. Комбату-два майору Дергачеву надлежало как можно ближе подпустить вражеские танки и бить по ним наверняка. В случае чего его поддержат две батареи противотанковых пушек. Зампострою третьего батальона капитану Коронатову, заменившему на посту комбата убитого Стеценко, предписывалось скрытно выйти к лесу северо-восточнее Карлсдорфа и отрезать колонне пути отхода. Первый батальон и другие подразделения комбриг оставлял в своем резерве.

— Ну с богом, ребятки! —совсем по-отцовски напутствовал и отпустил комбатов полковник.

— Времени у них в обрез. Успеют ли они до подхода противника добраться до своих батальонов? — не скрывая озабоченности, проговорил подполковник Сердюченко, недавно переведенный в бригаду из штаба корпуса, где он прозябал на третьестепенных должностях.

— Успеют! — ответил никогда не унывавший зампотех Шейнин. — Через десять минут они будут у себя. А экипажи давно подняты по тревоге.

— Надо было мне сказать им хоть пару слов на прощание,— посокрушался подполковник Лампасов.

— Постойте… По-моему, из этих окон должно быть все видно! — сказал майор Столяров.

— Погасите кто-нибудь там свет! — приказал комбриг.

Кто-то из ординарцев, стоявших у дверей, щелкнул выключателем, и гостиная разом погрузилась в непроницаемую темноту.

— Поднимите же шторы!

Но обнаружили, что их надо не поднимать, а отдергивать.

Впрочем, и после этого окна ничего не пропускали с улицы.

— Да сдерите же к чертовой матери светомаскировку! — продолжал греметь в темноте раздраженный голос комбрига.

— Дайте я!

Кого-то отстранив, полез на подоконник человек, в котором по голосу, правда не сразу, Бальян признал Мишку Чухнина. Затрещала плотная бумага — и перед всеми предстала нескончаемая снежная кутерьма. Разглядеть что-нибудь, кроме нечетких очертаний соседних домов, затянутых валившим снегом, было невозможно.

— Ни хрена не видно! — досадливо произнес комбриг.

— Товарищ полковник, дорога должна проходить там! —показал рукой Столяров.

— В принципе, отсюда ее должно быть хорошо видно: она идет под уклон, — заметил подполковник Сердюченко.

— Помню, под Щепетовкой… — начал подполковник Лампасов.

— Слышите, господа? — радостно воскликнул зампотех Шейкин.

Откуда-то из вечерней глубины до них докатились новые звуки — справа частой сечкой гусениц шинковали дорогу неизвестные танки…

— Это пошел Коронатов! — сразу определил полковник.

— Через четверть часа он будет на месте, — заявил начальник штаба.

— Ну где же вражеская колонна, майор? — сердито спросил комбриг.

— Там, где и надлежит ей быть — по дороге сюда! — резко, как показалось Бальяну, ответил начальник разведки.

— Может быть, по какой-нибудь другой дороге? — насмешливо осведомился полковник.

— Дорога, по которой следует противник, одна. Здесь! — так же уверенно повторил Столяров.

— Ну что ж, здесь так здесь, — уже мягче сказал комбриг.

Смутно белели профили офицеров. В густом полумраке они все казались Бальяну суровыми и значительными. Даже капитан Тимохин с его несуразно вздернутым носом и глубокими глазницами выглядел весьма внушительно.

— Вот и гости пожаловали! — с затаенным волнением произнес полковник.

Вдалеке, как раз там, где и ожидали, слегка посветлело, и было видно, что это зыбкое свечение не стоит на месте, а медленно и трудно продирается сквозь снегопад. С минуты на минуту должны были появиться светлячки фар.

— Кому нравится этот НП, пусть остается, а я пошел к себе! —заявил полковник. Шагнул, обернулся.— Кто со мной?

«К себе» — значит, в свой танк. Оттуда ему привычнее переговариваться с комбатами. А если возникнет необходимость, то прямо с места, не теряя ни минуты на раскачку, двинуться во главе своего резерва на помощь Дергачеву и Коронатову…

Пошли все, в том числе и Бальян…

2

После того как батальоны доложили по радио о готовности к бою, полковник еще какое-то время давал им последние напутствия. Стоя на броне танка и прижимая к уху трубку, подключенную с помощью длинного, наращенного шнура к танковой рации, он обращался то к одному, то к другому комбату:

— Дергачев, только не пори горячку, подпусти до двухсот-трехсот метров. Помни, сынок, что ты не один. Если придется туго, приду на помощь… Коронатов, слышишь меня, Коронатов? Не вздумай выскакивать раньше времени — дай определиться обстановке. Ударишь, когда фрицы попытаются обойти Дергачева или откатятся назад. Справишься — сразу должность комбата, звание майора и орден Красного Знамени!.. Теперь твоя очередь, Зиганшин. Будь готов в любую минуту помочь Дергачеву. Если хоть немного задержишься — сниму одну звездочку и отдам ее Коронатову… Главное, ребятки, выдержка и спокойствие. И как бы ни были увлечены боем, держите со мной связь! Держите со мной связь!.. Дергачев, слышишь, Дергачев?.. Уже скоро!

Комбриговский танк стоял на невысоком пригорке у часовенки с наполовину занесенными снегом девой Марией и младенцем Христом на руках. Отсюда из-за снегопада было видно так же плохо, как из окон дворца, и все же сектор обзора был намного шире. В сущности, если бы не поздний вечер и не снежная буря, все поле боя лежало бы перед ними как на ладони. Кое-как разобраться в обстановке можно было лишь по белесым огням, вылуплявшимся из метели.

Вражеские танкисты беспечно, не подозревая о засаде, возможно мечтая о ночлеге в теплых и уютных особняках небольшого пограничного городка, медленно н неуклонно сокращали расстояние до поджидавших их тридцатьчетверок.

И вдруг огни стали быстро опадать. В одно мгновение колонна растворилась и исчезла в метели. Неужели все-таки заподозрили что-то неладное?

Но завывание двигателей и лязганье гусениц продолжали выдавать движение танков.

Все напряженно молчали, и Бальян даже слышал, как по-детски шмыгал носом, по-виднмому, простуженный зампотех: просквозило, что ли, после баньки?

— Не пора ли? —первым нарушил молчание подполковник Лампасов.

— Дергачеву лучше знать, — ответил начальник штаба.

— Лучше-то лучше, но, может, не стоит так близко подпускать? Уже и в тридцати метрах ни зги не видно. Как бы не смяли?— продолжал делиться своими сомнениями замполит.

— Так ведь и немцам ни фига не видно! — бодро отозвался Шейнин. — Победит тот, за кем первый залп. А первый залп за Дергачевым.

— По моим подсчетам, расстояние между ними сократилось примерно до трехсот метров, — сообщил Гронский.

Обождав еще с минуту, полковник негромко сказал в микрофон:

— Начинай, сынок!

Бальян с силой сжал рукой скобу башни и для устойчивости уперся ногой в какой-то выступ. Выглядывая из-за широкой, обтянутой кожаным регланом спины замполита, он до рези в глазах напрягал зрение, боясь упустить начало боя.

Вверх пошла белая ракета, а за ней, чуточку поодаль, отставая всего на одну-две секунды, но так же высвечивая изнутри всю толщу падающего снега, устремились еще две. Небо, тяжелое и низкое, слегка приподнялось над ними. Ударившись о его дно, они почти одновременно раскрылись в небольшие светоносные зонтики, и этот скудный и неживой свет, с трудом просачиваясь до самой земли с ее людьми, домами и машинами, очевидно, все-таки выхватил из нее на несколько мгновений нечеткие силуэты вражеских танков.

И тотчас же грянул дробный залп пятнадцати танковых и нескольких противотанковых орудий. За ним второй, третий… Расстояние между противниками, видимо и впрямь не превышало трехсот метров, потому что красные ленточки трасс обрывались где-то совсем рядом от огневых позиций второго батальона. Оплавляя снег ярким пламенем, вспыхнул первый фашистский танк. Через несколько секунд загорелся второй, третий… Над полем боя поднималось алое, местами багровое зарево… Теперь Дергачев вообще мог обойтись без осветительных ракет, впрочем как и немцы, которые тут же открыли ответный огонь. Правда, к этому времени были уже в упор расстреляны еще три вражеские машины в голове и середине колонны. Немецкие же снаряды редко когда попадали в цель: тридцатьчетверки били из укрытий и все время меняли позиции.

— Молодец, сынок! Молодец, сынок! — одобряя действия комбата-два, рокотал в микрофон полковник.

Потеряв шесть машин, противник повернул к лесу. А там его уже поджидали танки капитана Коронатова.

Новые языки пламени взметнулись в небо.

Огрызаясь, немцы медленно откатывались назад, к бывшей границе.

Оба комбата в азарте боя собирались преследовать и добить противника, но комбриг быстро охладил их пыл:

— Повоевали, сынки, и хватит! Пусть уходят, пусть! Все равно далеко не уйдут! Там им еще намнет бока наш соседушка слева!

— Почему он не разрешил преследовать колонну? — спросил Бальян Столярова.

— В бригаде осталось всего тридцать восемь танков. Если не беречь их, то можно в один день пожечь. А самые главные бои у нас впереди! Когда еще новую технику получим, — ответил тот.

Вскоре Дергачев и Коронатов доложили о выполнении задания и потерях — своих н противника. Было подбито два наших (значит, осталось тридцать шесть) и восемь немецких танков. Один наш экипаж сгорел. Второй успел выскочить.

Бой продолжался от силы полчаса. Бальяну же показалось, что прошло всего несколько минут…

— Теперь невредно и поужинать, — распорядился комбриг…

3

Хотя воевала не вся бригада, а только два неполных танковых батальона, собрать офицеров на торжественный ужин, как это было задумано, оказалось не так просто. Прошло около часа, а люди еще подходили. На прозрачные намеки, что пора начинать, полковник неизменно отвечал:

— Еще пяток минут подождем. Вон тянется народ!

Бальян тоже сидел и глотал слюнки. Что только не красовалось на столе! Вся Европа была представлена здесь отборными винами и яствами. Французский коньяк соседствовал с австрийским рислингом, чешская сливовица с венгерским токаем, румынский ликер с итальянским кьянти. Всеми мыслимыми и немыслимыми красками и оттенками пестрели этикетки на бутылках и консервных банках. Закусок было столько, что никому не грозило упиться: голландский сыр, датское масло, итальянские сардины, бельгийский шоколад, греческие маслины, польский шпик, болгарская колбаса, норвежская селедка…

Когда разведчики ворвались во дворец, в кухне на огромных противнях еще жарилось мясо —за двадцать минут до появления русских здесь вовсю колдовали повара из шестой немецкой пехотной дивизии. Так и бросили его недожаренным, — пришлось бригадным поварам засучить рукава и продолжить начатое немцами. И вот сейчас это мясо, дразня аппетит своим видом и запахом, лежало на круглых серебряных блюдах, украшенное, как в лучших ресторанах, свежайшей зеленью, которую вездесущие солдаты раздобыли в графских теплицах.

Бальян, как и остальные, был ужасно зол на полковника, устроившего нескольким десяткам офицеров невольную пытку голодом.

Но самого Бальяна ожидало нечто худшее. Едва только комбриг пророкотал: «Товарищи офицеры, прошу к столу!» — как в гостиную проскользнул и, быстро отыскав взглядом Бальяна, на цыпочках подошел к нему разведчик Бочарников.

— Товарищ лейтенант, просят спуститься в радиостанцию…

По-видимому, на лице Бальяна было написано такое страдание, что сидевший рядом не то Иванов, не то Сидоров насмешливо посочувствовал:

— Не терзайтесь, лейтенант! Как бы долго вас ни было, сожрать и выпить все это практически невозможно!

— Вот так всегда, —тяжело вздохнул Бальян.

Ему и в самом деле не везло с банкетами. В первый раз его просто попросили удалиться. Это случилось на другой день после прибытия в бригаду с назначением.

Праздновалось присвоение ей звания гвардейской. Как и сейчас, всех офицеров пригласили на товарищеский ужин. Пошел с другими взводными и Бальян. Стыдясь своей помятой и испачканной чем-то в дороге формы, он старался не привлекать к себе внимания. Но не тут-то было. Все прошли в зал, а его остановил подполковник Лампасов. Правда, тогда он был не подполковник, а майор. «А вы кто такой?» — строго спросил тот. Бальян растерянно ответил. «Проявите-ка себя сперва в бою! — жестко проговорил Лампасов. — А ну, кругом, шагом марш!» И Бальян повернулся и ушел как оплеванный. Во второй раз — когда «обмывали» награждение корпуса орденом Суворова второй степени, Бальяна, как нарочно, назначили дежурным по газете. И вот теперь…

— Что там стряслось? — угрюмо спросил Бальян Бочарникова, в первую очередь подумав о том, что скорее всего его ждет новое задание редакции.

— Не разобрать.

— Что не разобрать?

— Что написали.

— Ах ты черт!

Ведь старался же писать ясно! Почти каждую буквочку выводил. Но потом, в конце заметки, видно, натура взяла свое: накарябал как курица лапой…

— Пошли!

Через минуту они спускались по широкой мраморной лестнице, залитой ярким электрическим светом.

Многочисленные старинные зеркала на стенах и в простенках удваивали, утраивали, учетверяли спускавшихся и поднимавшихся по лестнице солдат.

На каждой лестничной площадке бойцов равнодушно встречали по два рыцаря в начищенных до блеска доспехах — точная копия тех, что торчали в коридорах второго этажа.

Проходя мимо железного воина, Бочарников не удержался и своим ППШ поддел сверкающее забрало. Оно тихо тенькнуло, и этот жалкий звук напомнил всего лишь позвякивание порожнего ведра. Бальян, которого сейчас многое раздражало, неодобрительно покосился на разведчика, и тот, поймав на себе осуждающий взгляд, уже нарочно на следующей площадке постучал рыцаря по наколенникам. Средневековый палладин дважды кивнул нержавеющей головой — поприветствовал Тишку Бочарникова, по кличке Есаул. Звали парня так потому, что он был с Кубани и — что являлось основным поводом для прозвища — постоянно холил свой огромный черный чуб.

Был Ботаников предельно немногословен. Как-то Балаян пытался расспросить его о ночном поиске, из которого тот только что вернулся. Все, что удалось выжать из него, можно было настрочить и не беседуя. Рассказ длился ровно четверть минуты — ради смеха незаметно засекли на часах: «Потребовался контрольный… (Контрольный пленный или попросту «язык») Пошли брать… Миновали нейтралку… Засекли… Видим: идет… Взяли… Приволокли…»

Хорошо, что других не надо было тянуть за язык. Рассказали подробно…

Но была у молчальника Есаула еще одна слабость. Как заики могут быть хорошими певцами, так и он — ловко и охотно говорил в рифму. И это иногда у него получалось до того здорово, что некоторые его выражения стали крылатыми. Например: «Шел солдат в разведку, а попал к соседке!» или: «У майора Столярова раз, два, три — и все готово!».

Когда Бальян и Бочарников спустились по лестнице, из коридора, на ходу оправляя китель с двумя медалями, торопливо вышел лейтенант Лыткин. Увидев Бальяна, решительно направившегося к нему, он сделал холодное, безучастное лицо.

— Петрович, ты что, обиделся на меня? — удивленно спросил Бальян.

Лыткин усмехнулся в ответ.

— Где Владик? — пожав плечами, поинтересовался Бальян.

— Какой Владик?

— Ну шофер, с полуторки…

— А… с полуторки!.. Мы за ним два года охотились… Заслан к нам был еще под Харьковом… Вот так-то, приятель!

— Как… как… он шпион? — упавшим голосом произнес Бальян.

— Ага! — ответил Лыткин и неожиданно подмигнул: — До встречи на следствии!.. — И, несмотря на свою полноту и грузность, легко побежал вверх по лестнице, многократно размножаясь в зеркалах.

«Ну и ну! — горестно подумал Бальян. — Кто бы мог подумать, что Владик… Ловко же, сволочь, прикинулся!»

— Пошли, Бочарников,— сказал Бальян разведчику который стоял в стороне и усердно наглаживал свой шикарный чуб.

Автомашина с бригадной радиостанцией стояла во дворе среди танков первого батальона. Рядом с ней стыл на морозе, местами укрытый снегом, какой-то деятель в треуголке: по-видимому, один из многочисленных Фридрихов или Вильгельмов.

Бочарников постучал кулаком в дверцу фургона и молча пошел обратно во дворец.

Из машины выглянул круглый, с детскими щечками, начальник радиостанции старшина Бобин.

— Заходите, товарищ гвардии лейтенант, — приветливо сказал он и, подав неожиданно крепкую руку, помог подняться. — Хотели передать вашу заметку. Но вот никак не могли разобрать несколько слов…

— Какие?

— Я подчеркнул.

Взглянув на свои записи, Бальян привычно смутился. Добрая четверть слов нуждалась в разгадке. А в нескольких местах, разбирая сейчас написанное, Бальян и сам стал в тупик. И все же на этот раз с расшифровкой самого себя он провозился сравнительно недолго. И даже дописал целый абзац о недавнем бое…

— Сейчас передам, — пообещал радист…

Обратно в банкетный зал Бальян возвращался черным ходом, который оказался буквально в двух шагах от радиостанции..

Эта лестница, как и первая, была мраморная, только намного уже, и вместо рыцарей гостей встречали внизу два довольно обшарпанных оленя.

На предпоследней лестничной площадке сидел, прислонившись к перилам, старик дворецкий. Его фрак и брюки с черными шелковыми лампасами были порваны и заляпаны каким-то соусом.

— Что с ним? — спросил Бальян у автоматчиков, сидевших на верхней ступеньке и вприкуску попивавших чаек из привычных железных кружек.

— Выпил лишнего, — сообщил младший сержант со сломанным носом. Нахлобучив на себя смеха ради огромную гренадерскую меховую шапку не то наполеоновских, не то еще каких-то древних времен, он нет-нет да вспоминал о ней и корчил уморительные рожи.

— А закусывал?

— А как же пить да не закусывать? — усмехнулся тот.

Бальян еще раз оглянулся на спящего старика, ничего не сказал, пошел дальше, несколько удивленный и заинтересованный раздававшимся где-то поблизости частым и ожесточенным стуком…

4

Какой-то солдат в белом маскхалате колотил кулаком в дверь. Когда он обернулся на шаги, Бальян узнал его: это был младший сержант Гаецкий, один из самых молодых разведчиков, юноша из интеллигентной и, по слухам, очень известной московской профессорской семьи. В отличие от Наследничка, придумывавшего себе именитых родителей, он нисколько не выпендривался и предпочитал помалкивать о своем происхождении.

Бальян улыбнулся. Он вспомнил, что говорили об Андрюше его приятели. Чего только не претерпел недавний городской мальчик, прежде чем стать настоящим разведчиком. Долго, почти целый месяц, он был посмешищем всего взвода. Ходил ли в поиск, назначался ли в дозор, участвовал ли в захвате «языка» — непременно с ним что-нибудь случалось. Раз ночью в разведке, отходя и отстреливаясь от немцев, обнаруживших их группу, Андрюша угодил в свежую выгребную яму. Конечно, такое могло произойти с каждым. Но почему-то произошло именно с ним. Три часа просидел он там, не шевелясь и задыхаясь от вони, потому что рядом, буквально в нескольких шагах, ходили немцы. И лишь под утро, когда вражеские солдаты угомонились, он вылез из своего зловонного убежища и задами села, где ползком, где короткими перебежками, вышел через нейтральную полосу к своим. Встреча была радостной, но, по понятной причине, очень короткой: его тотчас же повезли в тыл бригады отмываться. Потом он целую неделю избегал показываться на глаза ребятам, донимавшим его насмешками.

Но прошло какое-то время, и он снова «отличился». Испугавшись, как бы майор Столяров не заподозрил его в трусости, он скрыл от него, что простыл, и вместе с другими пошел за «языком». Там в самый неподходящий момент на него напал кашель, и это едва не стоило жизни ему и тем, кто был с ним.

Начальник разводки уже склонялся к тому, чтобы откомандировать его в батальон автоматчиков. И вдруг «недотепа», находясь в засаде, один взял «языка» — огромного и здорового ефрейтора. Один, потому что старший группы Левка Гудим был ранен и в схватке фактически не участвовал.

С этой первой удачи дела у Андрюши Гаецкого пошли на лад…

Не скрывая любопытства, Бальян подошел ближе…

Дверь ходила ходуном.

— Открой! — сердито требовал Гаецкий.

— Не открою! — зазвенел в ответ высокий мальчишеский голос. — Идите вы все от меня!

— Открой, говорят!

— Пошел ты знаешь куда?

— Смотри, гвардии майора позову! — пригрозил Гаецкнй.

— Ну что вам от меня надо?

— Давай выходи!

— Фига с два!

— Товарищ гвардии лейтенант, прикажите ему!

— Кто там?

— Да Гошка!

— Какой Гошка?

— Да Гошка Усов! Сын бригады!

— Сам ты сын! — возмущенно сказали за дверью.

— Откройте дверь! — строгим голосом приказал Бальян, который не помнил никакого Гошку Усова: очевидно, тот объявился в бригаде недавно.

— А вы кто такой?

— Корреспондент корпусной газеты гвардии лейтенант Бальян!

— А я вам не подчиняюсь!

— Вот сопляк! Открой, говорят! — снова забарабанил кулаком Гаецкий.

— Сам сопляк!

— Что он такое сделал? — спросил Бальян.

— Уговорил танкистов взять его с собой в бой заряжающим, а самому еще и пятнадцати нет.

— Вот как? — удивился Бальян неожиданному совпадению: значит, место заряжающего до сих пор свободно, и новый командир экипажа, поставленный в безвыходное положение, готов взять кого угодно.

— Я тебе, Андрюшка, еще припомню! — чуть не плача, грозился Гошка.

— А что ты ему сделал? — поинтересовался Бальян у Гаецкого.

— Да сказал гвардии майору, что этот соплюха в бой собрался. А гвардии майор, понятно, турнул его из машины!

— Предатель! — зазвенело за дверью.

— Смотри, выломаю дверь, врежу тебе за «предателя»!

— Только попробуй!

— А что ты мне сделаешь?

— Живым не дамся!

— Вот обалдуй!.. Очень ты мне нужен! Ну и сиди себе там, пока жрать не захочешь!.. Пойдемте, товарищ гвардии лейтенант!

— Пойдем! — И только когда они на несколько метров отошли от злополучной двери, Бальян попросил: — Андрюша, расскажи-ка мне подробнее об этом шпингалете…

Мысль о том, что о Гошке можно написать в газету, пришла Бальяну в голову, когда он узнал, что тот, несмотря на свои неполные пятнадцать лет, неудержимо рвется в бой. Такой материал отхватят с руками и ногами. И не только и не столько свои — фронтовые газеты, которые ничем не удивишь, сколько центральные, например «Пионерская правда». Быстро соображавшему Гаецкому не требовалось объяснять, что к чему. Он охотно рассказал все, что знал о Гошке. Родом тот, как и майор Столяров, был из Ленинграда. Пережил блокадную зиму. Был вывезен в тыл по ледовой дороге. Добравшись до Челябинска, полтора года учился, в школе и год в ремесленном. Потом надумал удрать на фронт. Сыграв на солдатской жалости — де, возвращается во Львов, где в начале войны растерял родителей, — прибился к первому воинскому эшелону с танками и с ним проехал через всю европейскую часть страны. Небылицы, которые он сочинял про себя под монотонный стук колес, не вызывали ни у кого сомнений. Правда обнаружилась потом, когда эшелон подъезжал ко Львову. Учитывая, что он круглый сирота, после долгих споров и колебаний решили оставить его в части. И хотя он дал слово слушаться старших, находиться только при штабе или во втором эшелоне, его уже не раз возвращали с передовой. За три месяца пребывания в бригаде он научился не хуже взрослых разбираться в любом оружии, метко стрелял, ловко и далеко кидал гранаты и даже водил автомашину. Теперь понятно, почему последние две недели он ошивался у танков —осваивал и эту технику. Майор Столяров, который на правах земляка опекал Гошку, давно грозился отправить его в тыл. Так что если бы о Тошкиных похождениях доложили полковнику, то нетрудно представить, чем бы все кончилось. А ведь к этому и шло…

К ним подошел старший сержант Рустем Валиев, командир первого отделения разведки, черноглазый, смуглолицый крепыш. В бытность Бальяна взводным, он был ординарцем майора Столярова, заменял тяжелораненого Павла Кухарика. В отличие от Андрюши Гаецкого, ставшего настоящим разведчиком не сразу, Рустем Валиев был, можно сказать, прирожденным следопытом. Уже на второй день пребывания во взводе он незаметно выследил, какой дорогой гитлеровцы ходят по воду, и у самого колодца взял «языка», ротного писаря, до макушки набитого разными ценными сведениями. На счету его отделения было больше всего добытых «языков».

— Ну что, нашел? — спросил он у Гаецкого.

— Нашел. Заперся в бильярдной и никого к себе не пускает, — ответил тот.

— Почему не пускает?

— Обзывает предателями.

— Сказал ему, что гвардии майор вызывает?

— Конечно, говорил.

— А он?

— Уперся, и ни в какую!

— Надо было построже.

— Куда еще строже? Я пригрозил ему, если не выйдет, выломать дверь.

— А он?

— Какую-то чушь несет… «Только попробуйте, живым не дамся!»

— Я сам пойду к нему.

— Он и тебя не пустит.

— Ну, это мы еще посмотрим! — грозно произнес Валиев и решительным шагом направился к бильярдной

— Темка, он никому, кроме гвардии майора и Степки Глотова, не откроет!

— Я ему не открою!

Какое-то время Бальян и Гаецкий молча, с насмешливым интересом наблюдали, как Валиев устрашающе барабанил кулаками в дверь и грозил всяческими карами. Присутствие Андрюши и газетчика еще больше его раззадорило. До войны Валнев был учителем младших

классов в одной из образцовых сельских татарских школ. Как-то он невесело признался Бальяну: «Вернусь домой, наверное еще долго буду ребятишкам давать задачи на вычисление: сколько фрицев останется в роте, если через день в течение двух месяцев брать по одному «языку»?» Честно говоря, от педагога у него ничего не осталось. Зато служакой и младшим командиром он стал отменным…

— Товарищ гвардии лейтенант, зайдемте к нам, — неожиданно пригласил Гаецкий.

— Я бы с удовольствием, но у нас там… — показал в сторону большой гостиной Бальян.

— На минутку? — настаивал разведчик. — У нас ведь тоже свой ужин — не хуже.

— Ну, на минутку можно, — уступил Бальян.

— Вот сюда, — Гаецкий распахнул перед гостем одну из выходящих в коридор дверей…

5

Они вошли в роскошно обставленную и когда-то уютную небольшую комнату, несомненно еще недавно бывшую дамским будуаром: в ней, несмотря на ядреные солдатские запахи, до сих пор слышался аромат каких-то очень нежных духов и пудры. Повсюду сверкали зеркала и тончайшими оттенками переливался шелк обивки.

— Товарищ гвардии лейтенант, проходите к столу! — пригласил Гаецкий Бальяна.

И сразу из-за стола подхватили несколько голосов:

— Товарищ лейтенант… вот сюда… вот сюда!

Разведчики, позванивая орденами, потеснились, и Бальян сел на придвинутую софу рядом с командиром взвода разведки двухметровым старшиной Мишей Дмитриевым, на широкой груди которого внушительно поблескивали три ордена Славы. Вернее, поблескивали две Славы. От третьей, утерянной где-то во время боевых учений, осталась одна планка.

Налицо был почти весь взвод. Отсутствовали лишь Рустем Валиев, Павло Кухарик, Левка Гудим и еще человека три-четыре, по-видимому находившиеся в дозорах. Бальян знал каждого из этих ребят в лицо и по фамилии. Впрочем, в бригаде не было солдата и офицера, который бы не знал их. Да и им самим нравилось быть на виду. Щеголяя своими многочисленными орденами (медали разведчики из принципа не носили: дескать, и без них хватает наград!), они поглядывали на других с добродушной снисходительностью героев. Но на них не обижались. Ведь никто так не рисковал жизнью, как они, и то, что им временами долго, иногда до третьего, а то и четвертого ордена, сопутствовала удача, лишь поднимало их авторитет.

Бальяна встретили радушно потому, что к нему — и они это знали — хорошо относился майор Столяров. В противном случае он был бы для них одним из «героев тыла», к которым они испытывали стойкое и далеко не всегда заслуженное теми пренебрежение. К тому же на груди Бальяна была одна-единственная медаль «За боевые заслуги» и гвардейский знак, который в части носили все, и званием гвардейца они гордились. Короче говоря, несмотря на эти серьезные изъяны, отношение к Бальяну было приветливым и дружеским. И, надо думать, не только из-за майора. Похоже, ценили они и то, что он написал о них в своей газете немало добрых и красивых слов. Конечно, сами они не говорили ему об этом, но догадаться было нетрудно…

— Ну что ж, выпьем за сегодняшний день! За самый короткий и прямой путь до Берлина! — поднял бокал с каким-то багровым вином Бальян.

— О це добрый тост! — отозвался сидевший напротив младший сержант Гайдеко — самый немолодой из разведчиков (ему было уже за тридцать), усатый здоровяк, бывший председатель колхоза из-под Сум. Уже вторую операцию он исполнял нелегкие обязанности помкомвзвода.

Бальян чокнулся со всеми, никого не пропустил, и разом, как водку, выпил.

— А я предлагаю тост: чтобы всех фрицев… всех!.. под корень!.. как они у нас… За лопухи! — подал голос сержант с несколько одутловатым красивым лицом, на котором временами появлялась какая-то странная, беспричинная улыбка.

Это был известный всему корпусу разведчик Степан Глотов. О его подвигах в прошлую операцию писала даже фронтовая газета. Он с двумя бойцами своего отделения, Гаязом Абдуллаевым и Гарриком Семеновым, захватил в плен фашистского генерала и был представлен за это, по личному указанию командующего армией, званню Героя.

— Будем! — сказал Миша Дмитриев и, опрокинув в рот рюмку шнапса, напомнил просительным тоном: — Это последняя, а, ребята?

— Правильно! Ты командир, тебе больше нельзя! — пробурчал Глотов, наливая себе до краев фужер с золотой графской короной

— Степа, может хватит, а? Гвардии майор просил, чтоб не очень?

— Человек только пришел, — показал Глотов рукой на Бальяна, — посидеть желает с нами, выпить, а ты — хватит…

— Я на минутку заглянул, чтобы посмотреть, как устроились. Откровенно говоря, мне надо быть там… по соседству, — смущенно признался Бальян.

— К большому начальству, что ли, поближе?— усмехнулся Глотов.

— Глотов, ты говори, да не заговаривайся! — вдруг вступился за Бальяна Гаецкий.

— Ты помолчи, —как от мухи, отмахнулся от него Глотов.

— Думаешь, раз тебя к Герою представили, то тебе уже все можно? — в упор сказал Гаецкий.

— Ты мне Героем не тыкай! — вспыхнул сержант, и улыбка на его лице вмиг отяжелела, стала угрожающей.

— А ты веди себя как человек!

— Ребята, ну хватит вам, — вмешался Дмитриев.— Прямо как маленькие!..

— Давай выпьем, Степа! — обнял Глотова за плечи старший сержант Губаревич, чтобы отвлечь, как понял Бальян, от Гаецкого.

Великий дипломат был Жорка Губаревич, недаром до войны он работал женским парикмахером, и не где-нибудь, а в московских Сандунах. Невысокого роста, худощавый и гибкий, он даже ходил неслышной пританцовывающей походкой. И уж очень, на взгляд Бальяна, профессионально улыбался — вежливо и лукаво.

— Давай! Черт с ним! С профессорами да академиками!— ругнувшись напоследок, уступил Глотов.

— Зуб, убери вино! — распорядился Дмитриев.

Ефрейтор Зубков или, как его все называли, Зуб, длиннющий и худющий, как оглобля, захватил обеими ручищами со стола сразу все бутылки.

— Эй, оставь пару! — крикнул Глотов.

— Оставь, — помедлив, сказал командир взвода.

Зубков выбрал две бутылки с этикетками поярче и поставил на стол. И все молча, без слов. В отличие от Есаула — Бочарникова, который был неразговорчив от природы, Зуб помалкивал, потому что неправильно выговаривал отдельные звуки и до смерти боялся насмешек. И в самом деле, невозможно было не улыбнуться, когда он, к примеру, произнося букву «р», непременно приплюсовывал к ней «л». Вот и получалось у него вместо уважаемых всеми слов «разведчики», «гвардия», «корпус» и «бригада» нечто невразумительное и смехотворное: «рлазведчики», «гварлдия», «корлпус» и «брлигада». Поэтому и говорил он только в самых необходимых случаях. Сейчас же такой необходимости, как он считал, не было, хотя и назревала ссора между Мишей Дмитриевым и Глотовым.

Теперь очередь говорить была командира второго отделения.

— Спасибо вам, товарищ гвардии лейтенант! — с издевкой произнес он, повернувшись к Дмитриеву.

— Не нравишься ты мне сегодня, Глотов, — заметил тот как бы вскользь.

— А ты — мне… гвардии лейтенант, — тяжело перекатывая слова, ответил тот.

— Почему Степа Мишу Дмитриева лейтенантом назвал? — тихо спросил Бальян у сидевшего по другую сторону от него Бори Коноваленко. Синие пороховинки на лице у того от выпитого вина сильно посветлели.

— Так Мишке уже третий месяц как лейтенанта присвоили, — довольным голосом объяснил тот.

— Присвоили, а я и не знал, — удивился Бальян. — Почему же он не сменит погоны?

— Да неохота, говорит, возиться: отдирать, пришивать, морока. Как-нибудь с этими дохожу до конца войны!

— А гвардии майор что говорит по этому поводу?

— А ничего: не хочет, и не надо!

Неплохо зная Дмитриева, этого на редкость скромного и деликатного парня с Алтая, бывшего рыбака и охотника, Бальян сразу понял, в чем дело: просто Миша не хотел менять издавна сложившиеся во взводе отношения. Будь на его месте Глотов, тот бы не задумываясь в первый же день напялил лейтенантские погоны. Степку не пои, не корми, дай только побыть в центре внимания. Правда, в лихости и смекалке ему не откажешь. Но не больше. А в остальном не лежало к нему сердце у большинства разведчиков. Мог и с разведданными приврать, и пленного не довести, и своих же товарищей потеснить в глазах высокого начальства, которое, как ни, странно, в нем души не чаяло. Вот и Гошка Усов, по словам Андрюши Гаецкого, как обезьянка, копировал Глотова во всем. Даже улыбался так же — загадочно. Из старших офицеров один майор Столяров относился к Степе с прохладцей. Но к Герою представил. Не мог не выполнить приказания командующего армией. Да и подполковник Лампасов не давал прохода, торопил. Шум со взятым в плен гитлеровским генералом был большой…

— А це куды? — кивнул младший сержант Гайдеко на ряды ярких бутылок, стоявших на полу.

— Пусть лейтенант забирает, — ответил Дмитриев,— отвезет в редакцию!

— Я возьму, когда буду уезжать, пару бутылок,— сказал Бальян. — Преподнесу от вашего имени редактору. Скажу: от разведчиков двести четвертой…

— От меня передай, чтобы фото всего нашего взвода напечатал, — вступил в разговор Глотов. — И каждому на родину послал газету. Или вырезку из нее, раз из части нельзя выносить.

— А что? Хорошая мысля! — поддержал его сидевший на другом конце стола чернобровый большеглазый красавец ефрейтор Женя Мережкин. В каждом селе, в котором они останавливались на ночлег, по нему потом лила безутешно слезы какая-нибудь дивчина.

— Обязательно передам, — заверил Бальян. — Это в самом деле хорошая мысль.

— Я тебе сейчас свой адрес напишу, — сказал Глотов. — У кого есть бумага, карандаш?

Кто-то дал ему трофейную —с золотым обрезом бумагу, кто-то карандаш. Освободив край стола от закусок, он широко раскинул локти и старательно, какими-то странными, диковатыми каракулями написал адрес.

— Держи! — протянул он листок Бальяну.

— Мы тоже напишем! — неожиданно загорелся Жорка Губаревич.

Адреса свои дали все, кроме Наследничка.

— А мои эту газетку и так выписывают! — надменно заявил он.

— Ну чего вкручиваешь? — сказал ему Женя Мережкин. — На фронтовые газеты, мне сказала одна почтальонша, подписки нет. Ни у нас, ни в тылу.

— Для кого нет, а для кого есть, — отрезал Наследничек.

— Да, живут некоторые, — заметил Жорка Губаревнч.

— Живут и не знают, где их чадушко, — бросил иронически Боря Коноваленко.

— Где наш Леха, где наш свет? Чай, там мерзнет без штиблет!.. — под общий смех сложил очередное двустишие молчальник Есаул.

Однако Наследничек даже бровью не повел на эти подковырки, сделав вид, будто они его не касаются.

— Нашел Гошку? — спросил Дмитриев Гаецкого.

— Нашел. Сидит в бильярдной и никого к себе не пускает. Честит всех предателями!

— Ну и пусть посидит, — сказал командир взвода.

— Ребята, рассказать, как мы с Андрюшкой Гаецким прошлой ночыо в одной хате с фрицами заночевали? — словно только что проснувшись, заговорил все время молчавший ефрейтор Антон Тураев, которого за длиннющие девичьи ресницы и глаза с поволокой приятели прозвали Тонечкой. Да и характер у него был под стать внешности — мягкий, покладистый, но и обидчивый но пустякам, как у девчонки. Он прямо на стену лез, когда слышал ненавистное «Тонечка». А были среди ребят и такие, кто буквально изощрялся, дразнил и донимал его. Однажды Бальян своими глазами видел, как четверка разведчиков во главе с Наследничком, кривляясь и скоморошничая, пела хором, обращаясь к Антону: «Ты постой, постой, красавица моя, дай мне наглядеться, радость, на тебя!» И довели его чуть ли не до слез. К счастью Тураева, как разведчик он был не хуже других и не раз доказал это на деле. Так что, подсмеиваясь над ним, ребята все-таки знали меру, сразу умолкали, как только Тонечка начинал рыскать по сторонам взглядом: он запросто мог запустить в насмешников сапогом или диском от автомата.

— Рассказать, а? — повторил Тонечка.

— Да слыхали уже! — пренебрежительно махнул рукой Глотов.

Помолчав некоторое время, словно раздумывая, как лучше ответить на это обидное игнорирование, Тураев произнес:

— Кто слышал, а кто нет. Вон гвардии лейтенант,— кивнул он на Бальяна,— не слышал.

— Нет, не слышал, —подтвердил Бальян. Он бы большой охотник до разных фронтовых историй: понимал, что они могут когда-нибудь пригодиться для будущей книги.

— Вот я ему и расскажу! — обрадовался Тонечка и, побрякивая двумя орденами Славы, пересел к Бальяну. — Ты послушай. Догоняем мы с Андрюшкой Гаецким наших. Отстали потому, что офицера связи до штаба корпуса сопровождали. Пакет с важными документами отвозил. Так вот… Пока сопровождали, туда-сюда, поужинали еще. Ну и отправились назад, когда уже стемнело. Сперва на попутках добирались, а потом пешком потопали, километров пятнадцать отмахали. И вдруг видим: деревушка. Давай, говорю Андрюшке, заночуем. Давай… Деревушка маленькая, всего хаток десять. Ну, выбрали мы дом побольше, с занавесками на окнах. Зашли. Слышим: с полу храп отовсюду. Ну, думаем, умаялись с дороги ребята, дрыхнут без задних ног. Андрюшка мне и шепчет: приткнемся где посвободней, чтобы не разбудить. Едва нашли свободное местечко. Повезло нам, что легли у самой двери, там прохладней было, вот и не занял никто. Разлеглись чин чинарем, даже сапоги скинули, чтобы дать ногам передохнуть. Так вот, лежим, но ни меня, ни Андрюшку сон не берет: чего-то на душе неспокойно. И тут Андрюшка шепчет мне: «Дух какой-то не русский…» Понюхал я, и вправду не нашим пахнет… А в хате темно, хоть глаз выколи. Протянул я руку: чьи-то сапоги стоят. Пощупал: широкие, с короткими голенищами… Батюшки, немцы! Шепчу Гаецкому: «Андрюшка, мотаем отсюда, фрицы!» А он мне: «Давай потихоньку!» И вдруг кто-то из немцев проснулся и спрашивает: «Вас ист лос?» Мол, что происходит? И спичкой чиркает. Хорошо, что отсырели они, не сразу загорелись. Андрюшка мне: «Антон, беги!» А сам из автомата по фрицам. Ну такое, скажу тебе, началось… Одни кричат, другие стонут, третьи в окна стали выпрыгивать. А мы с Андрюшкой во двор и оттуда по окнам и двери из автоматов поливаем. Сколько фрицев уложили… наверно, с десяток, не меньше… А потом до ближайшего леска без оглядки припустили. Андрюшка хоть оба сапога успел надеть, а я в одном ушел, второй фрицам на память оставил. Вот такая была история, хоть стой, хоть падай!

— А вот у нас со Степой однажды…— начал Жорка Губаревич.

Но тут распахнулась дверь, и на пороге показался маленький и крепкий, как боровичок, Рустем Валиев.

— Всех командиров подразделений — к гвардии полковнику!

— И меня тоже, что ли? — удивленно спросил Миша Дмитриев, не то лейтенант, не то старшина.

— Гвардии майор сказал, чтобы тебя обязательно!

— Пошли, лейтенант! — поднимаясь, позвал Бальяна командир разведвзвода. — Темка, останешься за меня. И чтоб ни глотка больше!

— Ясно! — жестко ответил Валиев.

Глава четвертая

1

Бальян обратился к комбригу с просьбой разрешить присутствовать на совещании.

— Милости просим, — несколько старомодно ответил тот, стоя у развернутой на столе оперативной карты. В руках он держал листок бумаги. Сейчас полковник напоминал преподавателя военной академии, — он и в самом деле в течение двух лет, до событий на Халхин-Голе, вел в одном из военных учебных заведений занятия по тактике. Роговые очки, которые он надевал в крайних случаях, усиливали это впечатление.

Вскоре в графском кабинете собрался весь штаб и командиры подразделений.

— Теперь как будто все, — сказал полковник,— Я буду краток. Получена шифровка от командира корпуса. Вот ее содержание: «Шутикову. Вам надлежит продолжить движение и, опередив отступающего противника, к утру выйти к Одеру и форсировать его в районе Гросс-Кирстена. Плацдарм удерживать до подхода главных сил. Помнить об его особом значении для дальнейшего наступления в глубь Германии»… К сожалению, с выступлением мы сильно подзадержались. Радиосвязи с корпусом не было, а офицер, который должен был доставить этот приказ, напоролся на немцев и погиб. Пакет, по свидетельству водителя броневика (тяжело раненный,

он притворился мертвым и чудом уцелел), они успели в последнюю минуту уничтожить… Товарищи, я созвал вас для того, чтобы обсудить, как лучше выполнить приказ командования.

Ответом было полное и тяжкое молчание.

Весть о гибели Коробкова оглушила Бальяна: «Витька… Витька… А я ломал голову, куда ты запропастился… Грешил на тебя… на комкора… на дороги… А ты в это время был уже мертв»

Подавив волевым усилием подкатившие слезы, Бальян поднял голову. Прошла минута, а может быть, и того меньше. Кругом были одни суровые, мрачные, неулыбчивые лица.

Первым заговорил подполковник Лампасов:

— О чем тут рассуждать? Приказ есть приказ. Кровь из носа, но надо выполнить.

— Вопрос, как я понял, состоит не в том, выполнять или не выполнять приказ комкора, а в том, как лучше выполнить его, как меньше пролить крови… не из носа, естественно, — неожиданно резко промолвил начальник штаба Гронский, считавший замполита еще недостаточно широко и оперативно мыслящим командиром: до назначения в бригаду тот был инструктором политуправления одного из тыловых округов. — Товарищ полковник, разрешите мне?

— Да, пожалуйста, Вадим Николаевич.

— Не выполнить приказа, разумеется, мы не можем, но и выполнить его нам сейчас не под силу.

— Странное, я бы сказал, очень странное рассуждение для начальника штаба, — заметил подполковник Лампасов, обиженный бестактностью майора.

— Могу пояснить, — продолжал Гронский, — хотя, я полагаю, положение бригады товарищу подполковнику известно не хуже, чем мне… В результате высоких темпов наступления, которые бригада держит с начала операции, мы на восемьдесят — сто километров оторвались от тылов. В батальонах на исходе боеприпасы, кончается горючее. В целях экономного расхода топлива и моторесурсов мы категорически запретили подогрев двигателями. Только печками. Благо дров тут достаточно…

— Я бы хотел услышать от начальника штаба, когда ожидается подход тылов? — спросил Лампасов.

— Положение тылов везде одинаково, — вставил зампострой Сердюченко. — Кто может знать, когда они доползут и доползут ли вообще? Тылы нашего соседа слева, например, вчера были здорово потрепаны противником. До бригады добралось всего восемь автомашин.

— Э, вы не знаете майора Доронина, подполковник, — протянул зампотех Шейнин. — Он не из тех, кто прет на рожон, лишь бы отхватить лишний орденок. Я не я, если он не пригонит все до одной машины…

Майор Доронин был заместителем по тылу, старый, опытный интендантский волк. Встречая Бальяна, он всегда принимался нахваливать Армению и осторожно допытывался, сколько получает за свои книги Михаил Шолохов.

— Пригонит-то он пригонит,— с кислым видом подтвердил майор Гронский, — только когда? У нас нет в резерве ни одного лишнего часа. А ставить судьбу планируемой операции в зависимость от подхода тылов — значит рисковать слишком многим.

— Так что же вы предлагаете, майор? — нетерпеливо спросил Лампасов.

— Выполнить ту же задачу силами небольшого передового отряда, усиленного танками и артиллерией. Другого выхода нет. Я не сомневаюсь, что командование корпуса поддержит наш план.

— А вы уверены, майор, что несколько танков и одно или два орудия справятся с этой нелегкой задачей, а не будут разгромлены в первом же бою превосходящими силами противника?

— Мы предлагаем скомплектовать отряд исключительно из добровольцев, представляющих всю сложность задачи, поручив командование ими решительному и опытному офицеру.

— Вы можете уже назвать кандидатуру? — пытливо спросил Лампасов.

— Да. Майор Столяров. Я считаю, что умение его как разведчика быстро ориентироваться в постоянно меняющейся обстановке и самостоятельно действовать в глубоком тылу противника помогут ему в выполнении поставленной задачи. Я уже не говорю о командирских качествах, которых ему также не занимать. А опыт командования передовыми и головными отрядами у него есть. Позволю себе напомнить товарищам рейд на Курской дуге… И благодарность маршала…

— Ну что ж… У кого есть возражения? — наконец заговорил комбриг. — Как, Сашок?

Он обернулся к майору Столярову, впервые, насколько помнил Бальян, назвав его по имени, да еще уменьшительно-ласкательно.

— Если у вас нет возражении, товарищ гвардии полковник, то у меня и подавно, — усмехнулся тот.

— Вот и ладненько. Бери своих разведчиков… Любой взвод… нет, любые два взвода танков… любую роту автоматчиков… Хватит? Или добавить еще чего?

— Добавить.

— Ну проси… пока я добрый…

— Взвод саперов, взвод пэтээров, батарею противотанковых пушек, связистов, медиков… И все, пожалуй, — ответил Столяров.

— А я думал, выцыганишь у меня с полбригады…

— И еще, я бы хотел отобрать людей сам.

— Надеюсь, против этого тоже нет возражений? — обратился к присутствующим комбриг.

— Нет! — ответили за всех исполняющий обязанности комбата-три молоденький капитан Коронатов и комбат-один майор Зиганшин, краснощекий, яркогубый башкир.

— Постойте, ведь речь шла о добровольцах? — напомнил подполковник Лампасов.

— Да, о добровольцах, — ответил Столяров. — Но из них я возьму только тех, кого сочту нужным.

— Ответ исчерпывающий, — согласился замполит.

— Вадим Николаевич, продолжайте, — сказал комбриг начальнику штаба.

Тот наклонился над картой с красными пунктирными стрелками, устремленными к Одеру. Бальян понял, что вся операция в основных чертах была продумана комбригом и начальником штаба еще до совещания, а не родилась экспромтом, как это могло показаться.

— За ночь отряду предстоит совершить бросок в семьдесят километров. Шоссе, ведущее прямиком к Одеру, к сожалению, отпадает: по нему почти непрерывно движутся отступающие механизированные части противника. Они еще достаточно сильны, чтобы без особых усилий разгромить передовой отряд. Предпочтительнее второй вариант, — майор Гронский говорил четкими, лаконичными и продуманными фразами, — движение по лесным и проселочным дорогам. Правда, он сопряжен со значительной потерей времени, но обещает сохранить скрытность. Таким образом, если майор Столяров будет делать с учетом очень плохой дороги и непогоды хотя бы по десять километров в час, к утру он будет на месте. Разумеется, обстановка меняется столь быстро, что всего предугадать невозможно, и все же хотелось бы, чтобы командир отряда не отклонялся от запланированной тактики. Суть ее, повторяю, в скрытности, быстроте и внезапности маневра. У меня все.

— Ну что ж, Сашок, — сказал полковник, — иди отбирай людей, матчасть, заполняй до отказа баки, грузи боеприпасы, получай двухсуточный запас продовольствия. Времени сейчас двадцать два двенадцать. В двадцать три тридцать, через час восемнадцать минут, доложишь о готовности.

— Слушаюсь! — козырнул Столяров.

— Товарищ гвардии полковник! — подался вперед Бальян, уже давно решивший для себя, что он, как журналист, не имеет права упустить такой возможности. — Разрешите мне присоединиться к передовому отряду?

— Разрешить-то я могу разрешить, но как на это посмотрит твое начальство, писатель? — проговорил комбриг.

— Положительно, товарищ гвардии полковник. Мое начальство любит, когда сотрудники проявляют полезную инициативу! — отрезая себе все пути к отступлению, ответил Бальян.

— Ишь ты, какие герои! — с добродушной усмешкой произнес полковник. — Хорошо. Если майор не против, я тоже не возражаю!

— Нет, не против! — начальник разведки ответил не сразу, нехотя отзываясь на умоляющий взгляд Бальяна.

— Вот уже и первый наш доброволец! — весело и шутливо прокомментировал зампотех.

— Спасибо! — как-то растерянно поблагодарил полковника и Столярова Бальян…

2

Неискушенному в таких делах Бальяну казалось, что немедленно будет построена вся бригада и кто-то, возможно даже сам комбриг, в наступившей напряженной тишине произнесет эти простые и горячие слова: «Добровольцы, два шага вперед!» И колыхнутся шеренги бойцов, перемещаясь на новое место. А начальник разведки будет ходить вдоль строя и отбирать лучших. Но все оказалось проще. Майор Столяров, знавший хорошо всех офицеров и многих солдат из «стариков», только называл фамилии, и уже через какое-то время перед ним появлялись люди, с которыми он хотел идти в бой. И по удивительному, как думал Бальян, совпадению именно они и были добровольцами, то есть еще до того, как их вызвал майор, сами изъявили желание участвовать в рейде по тылам противника.

Первой в малую библиотеку, в отличие от большой находившуюся на нижнем этаже и облюбованную начальником разведки в качестве своего кабинета, ввалилась большая группа младших танковых офицеров главе с Булавиным. Белая несвежая повязка, наискосок перерезавшая продолговатое лицо, по-прежнему прикрывала злополучный ячмень. Как выяснилось из дружеской пикировки, предшествовавшей основному разговору, майор Столяров и Булавин знали друг друга еще с Харькова. Тогда они вместе выходили из окружения: Столяров был тяжело ранен, а Серега вывозил его в танке на мягкой перине, реквизированной у какой-то сумасшедшей бабки, потребовавшей взамен расписку, в которой были бы точно указаны размеры, вес и дореволюционная цена позаимствованной вещи.

Так как Булавин не имел своих машин, его с ходу, распоряжением комбрига, временно назначили командиром лучшей танковой роты из его родного батальона. В ней было как раз два взвода, шесть танков —все, что осталось после многодневных боев за Вислой. В целом назначение Булавина прошло безболезненно, ибо возглавлявший роту старший лейтенант Акимов был легко ранен в ногу и при всем своем желании не мог идти в рейд. Одну из тридцатьчетверок, экипаж которой воевал слабо и считался ненадежным, тут же заменили другой—много и хорошо повоевавшей. Из танковых офицеров только двое — лейтенанты Нилин и Плотников — знали Булавина еще по тому времени, когда он, не поладив с прежним зампостроем, ушел к Стеценко и, командуя взводом, с первого же боя стал любимцем комбата. Остальные видели ротного впервые. Немного был знаком с обоими взводными и Бальян. Да и вряд ли бы нашелся в их армии человек, который бы ничего не слышал о Плотникове. До того как стать танковым командиром, он летал на «ястребке» и сбил что-то около десяти вражеских самолетов. Тяжело раненный в одном из воздушных боев, он после долгого лечения был отчислен неумолимыми медиками из авиации и, чтобы не порывать с действующей армией, всеми правдами и неправдами прибился к танковой части, которую когда-то, в свои лучшие времена, прикрывал с воздуха. Впрочем, на суше он воевал не хуже, чем в небе. Одна только эта цифра — двенадцать танков и самоходок, подбитых его взводом,— красноречиво говорила сама за себя…

Лейтенант же Нилин пописывал стишки и изредка заносил их в редакцию. Несмотря на фронтовую тематику, они были настолько непонятны, что увидеть свет могли в лучшем случае в «боевых листках», и то по великому блату. Но сам Нилин, увы, не понимал и не признавал этого. Ему казалось, что стихи Александра Безыменского и Александра Жарова, которые часто публиковались в корпусной газете, намного хуже его баллад. Убедить лейтенанта, что он глубоко ошибается, было невозможно. И, как ни странно, вера Нилина в свою поэтическую незаурядность передавалась другим. Аля, корректор редакции, как-то заявила редактору и Бальяну, что они ничего в стихах не понимают и что Нилин — пусть они зарубят себе это на носу — гений! И вот этот «гений», мстя Бальяну за то, что тот «не дорос до настоящего понимания поэзии» (слова Али), ни разу не посмотрел в его сторону, словно того и не было в помещении.

Вслед за танкистами явились офицеры роты автоматчиков, отобранной для участия в ночном рейде. Во главе ее был тот самый высокий лейтенант с очень бледным, иконописным лицом, которого Бальян заприметил еще давно, но впервые перекинулся с ним словами только в картинной галерее. Фамилия лейтенанта была действительно простая: только не Иванов и не Сидоров, а Панкратов.

В прошлую операцию, как выяснилось, его автоматчики участвовали в разведке боем, и майор Столяров еще тогда взял на заметку этого смелого, некрикливого, интеллигентного юношу, оказавшегося к тому же еще и земляком — ленинградцем.

На всякий случай Бальян записал в блокнот и фамилии взводных: Крылышкин, Баженов и Лури. Лури, а не Лурье, как поправил тот. Четвертый — младший лейтенант Гулай — командовал взводом противотанковых ружей.

Все четверо взводных были теми «бабочками-однодневками», которые, порою не совершив ничего такого, о чем бы стоило писать в газету, сгорали в огне войны быстрее, чем их запоминали однополчане…

Пока Бальян философствовал о коротких лейтенантских дорогах, майор Столяров с той же деловой дотошностью продолжал отбор добровольцев. Во многом его миссия облегчалась тем, что Панкратов и взводные дружно, в один голос нахваливали своих бойцов. Поэтому после недолгого раздумья решили не выдергивать людей поодиночке из взводов и отделений, а взять всю роту целиком. Но начальник разведки предложил командирам прямо и честно напомнить десантникам о том, что любой из них может отказаться от участия в опасном рейде. И тут Панкратов и его взводные засомневались в некоторых бойцах. Таких было пятнадцать. Четверо сильно натерли ноги, пятеро плохо видели ночью, а у шестерых дома оставалось по нескольку ребятишек, мал мала меньше. «Если кто заколеблется, не давите и не настаивайте. Но рота — и это вашему комбату известно— должна быть укомплектована полностью», — заключил майор Столяров.

Затем начальник разведки занялся саперами. Бригадный инженер капитан Федотов, которому они подчинялись, неожиданно заупрямился: ни за что не соглашался расстаться с неким старшиной Петуховым. Вместо него он предлагал других младших командиров, по его словам, не менее знающих и умелых. Столяров продолжал настаивать на своем. Словом, нашла коса на камень. Но в это время в комнату вошел комбриг, который с ходу принял сторону Столярова. Начинжу ничего не оставалось, как выполнить приказание.

Слегка заартачился поначалу и начальник связи бригады Тимохин, которому было приказано выделить лучших радистов и телефонистов. Особенно ему не хотелось расставаться с сержантом Зиминым, носившим, опять-таки с легкой руки неугомонного зампотеха, прозвища «Эрнст Кренкель» и «Ас эфира». Перед войной Зимин был известным коротковолновиком-любителем, участником и победителем многих всесоюзных соревнований. В сорок первом году его, в числе некоторых лучших коротковолновиков, направили в специальную разведгруппу, которую готовили забросить за линию фронта. Однако забросили всех, кроме него, потому что в последний момент командованию стало известно, что один из его родственников, не то дядя, не то двоюродный брат, был раскулачен и выслан в Сибирь. Зимина отозвали из разведгруппы и направили в действующую армию.

Комбриг даже не произнес ни слова, просто сердито нахмурился, и судьба Зимина была решена в считанные секунды.

Не торопился с присылкой батареи и командир приданного бригаде отдельного истребительного противотанкового дивизиона майор Коношенко. Вернувшийся от него Дмитриев лишь в смущении развел руками: «Не стойте, говорит, над душой. Сказано, выделю — значит, выделю!»

По прошло двадцать минут, полчаса, начальник разведки уже успел решить десятки вопросов, а батареи все не было.

— Давайте я сбегаю, товарищ гвардии майор? — предложил Бальян.

— Передай Коношенко, что в двадцать три тридцать отряд выступает; если пушек не будет, уйдем без них. И скажи ему, что в случае неудачи рейда у нас тогда будет на кого свалить вину!

Говоря так, майор Столяров, вероятно, знал, с кем имел дело…

Бальян понимал, что, передавая эту недвусмысленную угрозу, он выступал уже не только как посыльный двести четвертой, но и как представитель корпусной газеты, и Коношенко должен будет с этим считаться…

Штаб дивизиона располагался в городском магистрате, всего в двух шагах от графского дворца. Первым, кого Бальян там увидел, был… Владик. Владик собственной персоной. Он сидел у патефона и слушал арию Лоэнгрина, которую пел какой-то ласковый и нежный немец…

«Не арестован? На свободе? — от удивления у Бальяна глаза полезли на лоб. — Так, значит, Лыткин разыграл меня? Теперь понятно, почему он посмеивался… Ничего, я тебя тоже когда-нибудь разыграю! Чего другого, а в сюжетах недостатка не будет!»

Спрашивать у Владика, чем кончилась поездка на «опель-капитане», он, естественно, не стал — и так было ясно. Спросил только:

— Где комдив?

Владик молча показал на крутую лестницу, ведущую на второй этаж. Там, под высокими готическими сводами, сладко таял и замирал голос тенора…

У майора Коношенко, занявшего кабинет бургомистра, толпились офицеры. Сам он, чем-то озабоченный, сидел за столом, запустив обе руки в густую шевелюру. Лицо у него было усталое и помятое.

— Ну где я тебе возьму подкалиберные, где? — обращался он к какому-то из комбатов.

Бальян подошел, представился. И слово в слово передал просьбу майора Столярова, определенно прозвучавшую как угроза.

— Неужели нельзя потерпеть еще с пяток минут?— спросил командир дивизиона.

— Выступление отряда назначено на двадцать три тридцать, — повторил Бальян.

— Еще… тьфу ты!.. целых полчаса! — с наигранным возмущением упрекнул майор.

— Двадцать шесть минут! — поправил Бальян.

— Гогичейшвили, ты нашел водителя на «доджик»? — обратился Коношенко к лейтенанту с тонким и смуглым лицом, на котором темнели аккуратные кавказские усики.

— Ищем, товарищ гвардии майор! — ответил тот.

«Так они проищут!» — досадливо подумал Бальян и вдруг вспомнил о Владике, который сейчас беззаботно упивался оперной музыкой.

— Там внизу сидит шофер, слушает арии, — с каким-то облегчением сказал он. — Я его немного знаю…

— Это о ком? — спросил майор своих.

— Да о Хилькевиче — с полуторки! — последовал ответ одного из офицеров.

— А что? Добрый шофер!

— Только я вас очень прошу, — спохватился Бальян, — скажите ему, что это дело добровольное. Если не хочет…

— Зачем зря обижать человека? Подозревать его в трусости? — возмутился Гогичейшвили, окатив Бальяна холодом своих неправдоподобно голубых глаз. — Ты знаешь, откуда он? Не знаешь? Из самого Тбилиси! А кто столько лет с грузинами прожил, сам грузином становится! Теперь понятно?

— Понятно, — растерянно ответил Бальян и, отступив на шаг, спросил Коношенко: — Товарищ гвардии майор, так я передам командованию бригады, что орудия будут с минуты на минуту?

— Будут, будут, — отмахнулся устало командир дивизиона.

Бальян спустился вниз и опять увидел ничего не подозревавшего Владика. Прикрыв глаза, уроженец Тбилиси с упоением слушал арию Лоэнгрина. Бальян почувствовал легкий укор совести и молча прошел мимо.

К тому времени, когда он вернулся в графский дворец, майор Столяров уже закончил формирование отряда. В дверях Бальян столкнулся нос к носу с последним из добровольцев — военфельдшером Толей Волынским, который когда-то лечил его от нашествия фурункулов…

3

А потом в просторнейшем вестибюле дворца буквой «П», повернутой нутром к мраморной лестнице, были построены те, кто отправлялся в рейд. На правом фланге находились разведчики во главе с Дмитриевым. В белых маскхалатах, надетых поверх стеганок и ватных брюк, с головы до ног увешанные огнестрельным и холодным оружием и от этого казавшиеся толще самих себя, они, несмотря на то что их было всего двадцать шесть, представляли собой весьма внушительное зрелище. В первом ряду Бальян увидел двух разведчиков, недавно вернувшихся из дозора: силача Гаяза Абдуллаева и легендарного своим везением Гаррика Семенова. Без них Степану Глотову вряд ли бы удалось взять немецкого генерала, за которого его представили к Герою. За двадцать метров до домика, в котором вместе с адъютантом и ординарцем почивал будущий пленник, Гаяз швырнул нож в чихнувшего часового и поразил его насмерть. Называлось это у Абдуллаева — «наколоть бабочку». Свое умение — кидать нож на звук в темноте — он привез из солнечного Узбекистана, где в тридцатых годах сражался с басмачами. За все время он промахнулся всего один раз — немец неожиданно оказался коротышкой, и нож прошел у него над головой.

Будучи на две головы ниже дюжего сибиряка Миши Дмитриева, Гаяз легко клал его на лопатки. Однажды на спор он, поднатужившись, плечом приподнял кузов полуторки. Все покатывались со смеху, глядя, как вхолостую вертелись колеса и машина никак не могла тронуться с места. И, конечно же, рассказывая о Гаязе, никогда не забывали с гордостью и умилением сообщить о том, что его толстый указательный палец не пролезал в спусковую скобу автомата и ее пришлось спилить…

Слегка меланхоличный Гаррик Семенов прославился на всю бригаду тем, что «воскрес из мертвых». Как-то под Тернополем он с Рустемом Валиевым, Андрюшей Гаецким и еще тремя ребятами пошли брать «языка». Несколько часов они провели за линией фронта, пока наконец не набрели на немецкого подполковника, любовавшегося яркой украинской луной в грех шагах от хаты, в которой он остановился со своим шофером. В одно мгновение ему скрутили руки и заткнули рот кляпом. Тащили «языка» на себе по очереди, потому что он наотказ отказался идти сам и явно хотел, чтобы его пристрелили. Примерно в двух километрах от нашего переднего края, где их поджидал майор Столяров, они напоролись на засаду. Завязалась ожесточенная перестрелка. Надо было уходить: нет ничего страшнее для разведчиков, чем потерять или упустить уже взятого «языка». Гаррик Семенов остался прикрывать огнем отходивших товарищей. С полчаса отбивался он от наседавших гитлеровцев. Когда пленного переправили на нашу сторону, майор Столяров послал на выручку Семенову трех разведчиков. Гаррик был весь изрешечен пулями. Так как он уже не дышал и сердце его не билось, решили, что он мертв. Тут же, неподалеку от своих траншей, тело опустили в неглубокий ровик и наскоро присыпали землей. И, чтобы не забыть место, воткнули дощечку с надписью карандашом. А наутро, когда бригаду срочно отвели во второй эшелон и ее окопы заняла мотопехота, кто-то нечаянно сбил дощечку, и на этом бугорке — благо почва была рыхлая —стали рыть НП. И нашли Гаррика. Но было в мертвом разведчике что-то такое, что насторожило случайно присутствовавшего при этом военфельдшера. Какая-то ненатуральность, что ли. К счастью, тот догадался приложить зеркальце к губам, и оно слегка помутнело. Жив оказался солдат! Полгода отхаживали его в госпиталях, а потом — на радость и изумление друзьям —он вернулся в родную часть. Как будто и не лежал в могиле.

Подробную историю этих двух солдат Бальян, естественно, записал сразу и время от времени даже перечитывал ее…

За разведчиками стояли танковые экипажи. Шесть экипажей. Два взвода — единственные в бригаде, имевшие по полному боекомплекту и одной заправке горючего на машину. Но внешний вид танкистов немало проигрывал в сравнении с разведчиками. Все портила пестрота комбинезонов, пошитых в разных мастерских, — от синих и коричневых — наших, до черных — трофейных. Валенки на механиках-водителях, положенные им зимой, заметно выделялись среди яловых и кирзовых сапог. Старший лейтенант Булавин, пользуясь тем, что еще не было других команд, кроме «Отряд, становись!», подходил то к одному, то к другому танкисту и молча наводил порядок: кому затягивал потуже ремень, кому просто поправлял пряжку, а кому показывал на незастегнутую пуговицу.

Еще более небрежно, чем танкисты, выглядели автоматчики, переминавшиеся с ноги па ногу по ту сторону вестибюля. Большинство из них были в мятых, пожженных, измызганных шинелях, в грязных, обтерханных обмотках и давно не чищенных ботинках. Зато у каждого на груди висел автомат, а вещмешки за спиной оттягивали гранаты. Во второй шеренге на правом фланге роты стояли уже знакомые Бальяну автоматчики — совсем молоденький, почти мальчик на вид, который допытывался у лейтенанта Панкратова, чей это дворец, и солдат, едва не открывший огонь по портрету. Сам же командир роты, сидя на нижней ступеньке мраморной лестницы, торопливо перематывал портянки. Временами он бросал сердитые взгляды на своих взводных, которые выжидательно поглядывали на него: словно опасались, что он не успеет до следующей команды стать в строй.

К автоматчикам вплотную примыкали бронебойщики. Входя с теми в одно подразделение — моторизованный батальон автоматчиков, они и в бою были вместе, и после боя. Все пэтээры, которыми располагал взвод, вместе с пулеметами и боеприпасами были уже погружены в машины. Младший лейтенант Гулай, потерявший во время погрузки звездочку на правом погоне, то и дело поглядывал себе на плечо: он чувствовал себя без нее как-то неуютно. Бальян, стоявший неподалеку, отвернулся, чтобы скрыть озадаченную улыбку. Скоро бой, в котором, возможно, полягут все бронебойщики, а Гулая беспокоит такая ерунда.

Соседями пэтээровцев были расчеты пятидесятисемимиллиметровых противотанковых пушек во главе с комбатом, красивым лейтенантом Гогичейшвили. Они держались чуть поодаль и этим как бы подчеркивали свою автономность. Позади одного из расчетов Бальян увидел Владика. Его тонконосое лицо было отрешенным и задумчивым. Казалось, он до сих пор внимал печальным и нежным звукам.

Артиллеристы и саперы стояли как раз напротив лестницы. Саперов было человек двадцать. Так же как разведчики, они были в маскхалатах. Но железа на них висело не меньше, если не больше. К автоматам, гранатам, запасным магазинам и холодному оружию следовало добавить еще сумки с кусачками и ножницами, миноискатели и еще немало разного шанцевого инструмента. Командовал саперами опять-таки старый знакомец — огненно-рыжий старшина, угостивший Наследничка нарядными сигарами. Это, по-видимому, и был тот, самый Петухов, из-за которого едва не поссорились начальник разведки и бригадный инженер.

Между саперами и танкистами было зажато отделение связистов. Состояло оно из помкомвзвода, четырех тепефонистов с катушками и аппаратами и двух радистов с переносной радиостанцией. Из всей семерки Бальян знал одного лишь телефониста Мошкина. Обращала на себя внимание грубая, почти топорная незавершенность его лица. Словно природа, не поскупившись на мускулатуру груди и конечностей, вдруг спохватилась и, решив напоследок сэкономить, начисто обделила парня подбородком. Но силы он был немалой. Играючи таскал на себе не одну, не две, а целых три катушки с кабелем, два аппарата, автомат с запасными дисками, вещмешок и многое другое.

Кто из радистов — Зимин, угадать было нетрудно. Он стоял впереди, с рацией на спине. На долю его помощника, узкоплечего и длиннорукого парня, выпало носить упаковку с питанием. Очевидно, «Эрнст Кренкель» никому не доверял аппаратуру. Однако внешне он меньше всего походил на знаменитого полярного радиста. У него было простое, курносое, деревенское лицо, на котором дежурили внимательные — с хитринкой — глаза…

За связистами, уже вне строя ввиду своей малочисленности, стояли медики: военфельдшер Толя Волынский и его два помощника — известный всей бригаде санитар с редкой и странной фамилией Черношварц и незнакомая, довольно миловидная девушка-санинструктор. Бальян обратил внимание, что она прячется за Толину спину и явно смущается под взглядами солдат. В том, что ее берут в рейд, была какая-то нелепица, а может, и загадка. Поэтому Бальян решил при удобном случае спросить о девушке майора Столярова или Толю Волынского.

И уже совсем в сторонке, словно не зная, к кому пристроиться, переминался с ноги на ногу бывший германист Веденеев. Он без конца протирал очки, добиваясь от них маломальской прозрачности.

Перед строем стояли небольшой группкой заместители командира бригады, начальник штаба и майор Столяров. Ждали полковника, которого, как многозначительно шепнул Бальяну Гулай, задержал по какому-то делу начальник контрразведки.

Бальян взглянул на часы. До срока, установленного самим полковником, оставалось две с половиной минуты.

Наконец дверь распахнулась и на пороге показалась поджарая фигура комбрига. За ним — в двух-трех шагах— шел, полыхая ярким румянцем, начальник «Смерша» бригады капитан Викулов, круглолицый, ясноглазый человек с двумя рядами сплошных золотых зубов — свои он потерял где-то на Севере.

— Равняйсь!.. Смирно!.. — громко и неторопливо скомандовал начальник разведки. — Равнение на середину!

Строй замер. Ровным и четким шагом майор Столяров подошел к командиру бригады:

— Товарищ гвардии полковник, передовой отряд сформирован и готов к выполнению особого задания командования. Бойцы по вашему приказанию построены. Командир отряда майор Столяров.

Полковник повернулся к строю:

— Здорово, гвардейцы!

— Здравия желаем, товарищ гвардии полковник! — прокатилось по вестибюлю.

— Вольно! — скомандовал комбриг.

— Вольно!.. Вольно!.. — подхватили командиры подразделений.

— Ну вот, поздоровались, теперь можно и о деле поговорить, — в своей обычной шутливой манере продолжал полковник. — Прежде всего хочу сказать, что у меня от вас нет никаких секретов. Дело, на которое мы посылаем лучших людей бригады, нелегкое дело. До утра вы должны быть на западном берегу Одера. Закрепиться там и удержать плацдарм до подхода основных сил бригады. Но и добраться туда, как вы сами понимаете, будет не так просто. От этих княжеских хором до Одера семьдесят километров! И должен сказать: нелегких километров. Да вы и не хуже меня знаете, что такое рейд по глубоким тылам противника… Главное, сынки, постарайтесь проскочить незамеченными. В этом вам будут благоприятствовать ночь и непогода. А уж подраться успеете там, за Одером… Кто по какой-либо причине не хочет или не может участвовать в рейде — выйти из строя!

Над бойцами нависла напряженная и долгая тишина. Никто не шелохнулся, не вышел.

— Значит, никто не передумал, не заболел, — подытожил комбриг.

И вдруг Бальян услышал чей-то увещевающе-раздраженный, натужный голос:

— Да хрен с ними! Нашел чего жалеть!

— Пусти! — послышалось в ответ.

От строя отделился уже знакомый Бальяну паренек-автоматчик.

— Ну чего ты? — бросил он назад и, смутившись тем что привлек к себе внимание всего отряда, ломающимся мальчишеским голосом сказал:—Товарищ гвардии полковник, разрешите обратиться?

— Обращайтесь! — настороженно ответил комбриг.

— Мы с ребятами тут нашли двух живых лебедей. Одного белого, другого черного. И еще, — он едва не задохнулся от охватившего его восторга, — живую жар-птицу!

— Кого, кого? —удивленно переспросил полковник.

— Жар-птицу, —уже с меньшей уверенностью подтвердил автоматчик.

— Товарищ гвардии полковник, тут, рассказывают, где-то павлин ходит, — подал голос кто-то из строя.

— Павлин?

— Так точно! — послышалось из задней шеренги.

— Я вас слушаю, — напомнил командир бригады молоденькому автоматчику.

— Больно красивы, товарищ гвардии полковник. Как бы им кто головы не пооткрутил. Люди-то разные! Ну гуся еще туда-сюда, а тут… не нарисуешь!

— Хорошо, сынок,— сказал комбриг.— Что-нибудь придумаем насчет твоих красавцев.

— В деревню бы к нам его… Хоть на денек, — восторженно заключил паренек и вернулся в строй.

— Я бы сказал, неплохой урок гуманности преподал личному составу простой русский солдат, — громко произнес подполковник Лампасов.

— Да, неплохой, — чуть смущенно согласился комбриг.— Ну что ж, сынки, до скорой, очень скорой встречи на Одере!.. Командуйте, майор!

Слушай мою команду! — начальник разведки повернулся к строю:—Отряд, смирно!.. Разведвзвод — направляющий… левое плечо вперед… на выход шагом марш!

И отряд, втягиваясь повзводно в бесноватую буранную ночь, прошагал мимо комбрига и его молчаливой свиты.

— По машинам! — подхватил за порогом порывистый, шалый ветер…

Глава пятая

1

И надо же, едва колонна свернула в лес, как по-притихла метель. Бальян так и не понял: то ли она и впрямь пошла на убыль, то ли ей здесь негде было развернуться. Во всяком случае, ветер хлестал уже не с такой силой, что раньше, а снег как бы с трудом проходил сквозь сомкнутые над дорогой кроны.

Сама же дорога была ничем не хуже и не лучше других лесных дорог: под снежным покровом, кажущимся ночью таким ровным, таким удобопроезжим, скрывались нескончаемые пни, ухабы, мосластые и длинные корни. То и дело на прогалинах встречались снежные заносы в которых, несмотря на цепи, надетые на скаты, застревали колесные машины. Тогда, подгоняемые нетерпеливыми понуканиями командиров, им на помощь приходили танки или бронетранспортеры, и те пробкой вылетали из своих мягких ловушек. Впрочем, было у этой дороги и одно важное преимущество. Судя по карте-километровке, она почти четверть пути шла параллельно шоссе, нигде не пересекаясь с ним и не подступая ближе, чем на восемьсот-девятьсот метров. К тому же многоопытные разведчики быстро установили, что уже несколько часов ею никто не пользовался: немцы или позабыли о ее существовании, или же, торопясь за Одер, отдавали предпочтение короткому, прямому и удобному шоссе.

Командирский «майбах» (Хотя у немцев эти 8,5-тонные полугусеничные бронетранспортеры назывались иначе, наши бойцы нарекли их так, потому что, кроме табличек на двигателях, изготовляемых фирмой «Майбах», на машинах не было ничего, что бы говорило об их фирменной принадлежности. Впрочем, чтобы быть точным до конца, окрестили их не «майбахами», а «майнбахами», по невольному созвучию с хорошо знакомым всем немецким словом «майн» — «мой»), в котором ехал Бальян, шел в начале колонны. Впереди него был только головной дозор во главе с Мишей Дмитриевым. Расстояние между обоими бронетранспортерами не превышало двухсот метров, и все же дозорная машина нет-нет да и пропадала из виду в лесном ночном сумраке.

Вдалеке от дороги то справа, то слева мелькали между деревьями на таких же трофейных бропетранспортерах боковые дозоры, которые выдвигались по мере необходимости. Командование ими майор Столяров возложил на отделенных Рустема Валиева и Степана Глотова. Где-то в конце колонны тащился тыльный дозор. Старшим там был сержант Гудим (именно он вместе с Гаязом Абдуллаевым и Гарриком Семеновым первым заметил приближение к пограничному городку немецкой танковой колонны).

Все пять «майбахов» были захвачены у противника и облюбованы разведчиками еще в позапрошлую операцию. С того времени майор Столяров и его «гаврики» не раз ходили на них в тыл к немцам!

Основная же колонна состояла из шести танков с десантом на броне, четырех «доджиков» с противотанковыми пушками, трех «студебекеров» с саперами, пэтээровцами и связистами и одной «санитарки». Такой порядок сохранялся и в движении, что было разумно со всех точек зрения: танки и бронетранспортеры прокладывали в рыхлом, местами глубоком снегу колею и лучше были подготовлены к нечаянной встрече с противником. Несмотря на кочковатую, ухабистую дорогу, отряд, по предварительной прикидке майора Столярова, не только укладывался в свои десять километров в час, но даже имел небольшой резерв времени: на четвертом километре просека, которой они следовали, неожиданно перешла в широкий, с немецкой основательностью укатанный грейдерный тракт, который так же неожиданно вскоре оборвался. Похоже, немцы куда-то его тянули, но из-за приближения фронта так и не дотянули. Этот легкий участок пути колонна проскочила буквально за полчаса. Уж здесь-то водители, равняясь на «майбах» Столярова, выжимали из своих машин все. На одном из крутых поворотов у Бальяна даже слетела шапка-ушанка, которую с трудом общими усилиями нашли у кого-то под ногами.

А вообще, странная, очень странная компания подобралась в командирском бронетранспортере. Кроме ефрейтора Павла Кухарика, не отходившего от своего майора ни на шаг, пулеметчиков Бори Коноваленко и Антона Турасва — Тонечки, старшего радиста Зимина — «Кренкеля» и его напарника и черного, как цыган, водителя, которого Бальян до этого никогда не видел, остальные были, как мысленно иронизировал он, бесплатным приложением к экипажу. Прежде всего, разумеется, Бальян самокритично имел в виду самого себя, хотя нисколько не сомневался в необходимости и важности своего присутствия в отряде. Зато он совсем не понимал, какая муха укусила бригадного инженера Федотова, что тот вдруг решил присоединиться к разведчикам. Ведь об его участии в рейде даже речи не шло. Больше того, он был одним из двух командиров, упорно сопротивлявшихся майору при отборе людей. И вот теперь он трясся рядом с Бальяном. Тут же сидел лейтенант Лыткин, которому и вовсе нечего было делать в рейде. Вначале даже вышла небольшая заминка, когда майор Столяров выразил при всех свое недоумение по поводу решения смершевца идти в рейд. На это полковник, немного смутившись, бросил: «Пусть сходит… раз хочет». Но большинство тут же пришло к выводу, что, наверно, есть важная причина, почему офицер контрразведки идет с ними. Когда кто-то из взводных, столкнувшись с ним при посадке в машину, спросил: «Петрович, а тебе-то зачем?» — тот ответил с коротким смешком: «А черт знает — зачем?» Может быть, он и в самом деле не знал, что подвигнуло его на такой шаг и откровенно признался в этом? Человек он был импульсивный, и его иногда слегка заносило. Последний пример — с Владиком. Узнай об этом непосредственное начальство Лыткина, и без того точившее на него зуб, ему бы, наверно, крепко не поздоровилось. Но он явно был уверен, что Бальян на него жаловаться не будет. Да и виноватым особенно себя не чувствовал. Поэтому, когда Бальян ледяным голосом потребовал от него объяснения, он ответил с обескураживающей улыбкой: «Ты что, шуток не понимаешь? Был бы он шпионом, разве я бы тебе сказал, чудак?» И это прозвучало у него искренне…

По поведению майора Столярова трудно было сказать, как он в действительности относился к своим незваным гостям. Он как ни в чем не бывало перекидывался с ними шутками: то ли и впрямь забыл, что еще недавно круто сцепился с одним и с явной неохотой взял в рейд другого, то ли делал вид, что забыл. И лишь в отношении Бальяна, которому он открыто симпатизировал, ему не пришлось перестраиваться.

Шутки же были безобидные, с легкими, терпимыми подковырками. Причем больше всего доставалось добродушному Павлу Кухарику.

Одна из шуток так понравилась Бальяну, что он решил при случае записать ее.

— Вот ты, Петрович, —сказал Лыткину Столяров,— все ищешь шпионов да диверсантов, а они стоят рядом возле тебя и в ус не дуют!

— Вы, что ли, товарищ майор? — весело осведомился тот.

— Да нет, кроме меня.

— Кто? —Лыткин с деланным интересом обвел всех взглядом.

— Мой Павло! Полез чердак осматривать и вдруг наткнулся на склад пушнины. Двадцать шесть шкурок чернобурой лисицы. Целое богатство. А он, враг рода человеческого, взял да пообрезал им хвосты. Спрашиваю: «Зачем сделал?» А он мне: «Та ось хлопцям чоботы чистить!» Ну разве не вредитель?

— Вот вернемся из рейда, займусь им! — пригрозил Лыткин.

— Займись, займись, а то совсем отбился от рук… Одной рукой козыряет, другой в носу ковыряет…

— Неужто все обкорнал? — продолжал удивляться и смаковать необычную ситуацию Лыткин.

— Две не успел.

— И куда вы все эти хвосты и шкурки дели?

— Я приказал раздать нашим девушкам. Пусть после войны носят. Шкурки и хвосты отдельно.

— А Кате дали?

Катя была делопроизводителем и машинисткой «Смерша».

— Кате? Может, и пропустили…

— Расписки хоть взяли?

— А зачем?

— Да мало ли что…

— Ничего, авось пронесет, —сказал Столяров.

Лыткин вдруг засмеялся.

— Чего ты? — удивленно спросил командир отряда.

— Да так, весело живете, разведчики.

— Самое веселое у нас еще впереди, — усмехнулся Столяров.

На пятнадцатом километре от начала пути Павло Кухарик, наблюдавший за дозорами, которые при появлении противника должны были подавать сигналы немецкими многоцветными ручными фонариками, неожиданно воскликнул:

— Товарищ гвардии майор! Начальник якысь!

— Какой начальник? Откуда?

— Ось вин! Навздогоняе нас!

И тут все увидели: по обочине дороги, объезжая кусты, петляла полуоткрытая легковая машина с брезентовым верхом. Когда приблизилась, узнали немецкий армейский вездеход. На переднем сиденье виднелись два силуэта — водителя и пассажира. Первая мысль была: немцы! Залетели, пташки! Кое-кто даже потянулся к оружию. Но, разглядев на обоих шапки-ушанки, смущенно переглянулись. И стало разбирать любопытство: не связной ли?

Когда вездеход наконец поравнялся с бронетранспортером, майор Столяров и другие узнали сидевшего рядом с водителем человека. Это был инструктор политотдела бригады старший лейтенант Кузнецов, маленький, щупленький, с вечно озабоченным лицом.

— Что случилось? — крикнул вниз командир отряда.

— Да вот приказано догнать и передать…

«Майбах» сбавил скорость. Столяров, Лыткин и Федотов подхватили спешившегося Кузнецова под руки и на ходу втащили в бронетранспортер. Затем водитель вездехода подал наверх какой-то мешок.

— Что это? — недоуменно спросил Столяров.

— Знамя… Понимаешь, подполковник Лампасов приказал догнать вас и передать… Чтобы вдохновляло на ратные подвиги!

— Как? Бригадное знамя? —голос начальника разведки дрогнул.

Все, кто находился в головной машине, с тревогой переглянулись. Это был огромный риск — доверить знамя соединения крохотной разведгруппе. Стоило немцам только захватить его, как бригада будет немедленно расформирована. И при этом никто из высших командиров не вспомнит о славном пути, который прошла четырежды орденоносная гвардейская бригада. Просто вычеркнут из списка частей, как будто и не было ее…

— Да нет, — успокоил офицеров инструктор политотдела. — Не бригадное, а из Кинешмы. Ну, то самое, подарок делегации трудящихся…

— Ну, это можно, —с облегчением произнес Столяров. — Водрузим… если будет где…

— А сам-то с нами или обратно? — насмешливо спросил Лыткин.

— Приказано с вами. За комиссара, — смущенно ответил Кузнецов.

— За комиссара? — удивился майор Столяров, — Ну что ж, комиссарь… — И приказал водителю: —А ну прибавь газу!..

— Есть прибавить газу! — улыбнулся тот широкой все понимающей цыганской улыбкой…

2

А уже на восемнадцатом километре с «майбаха», на котором находился головной дозор, в их сторону засигналили ручным фонариком. Три частые и короткие красные вспышки означали: «Вижу противника!»

Майор Столяров остановил колонну. Едва умолкли моторы, точно такой же сигнал: «Вижу противника!» подал фонариком левый боковой дозор Степана Глотова. Впрочем, для командира отряда это не было неожиданностью: на его карте именно здесь, на восемнадцатом километре, лесная дорога почти вплотную подступала к шоссе, по которому отходили немецкие части. Вскоре по дальним соснам и елям заскользил мутный свет фар. Отсюда до большака было не более трехсот-четырехсот метров.

— Командиров подразделений — ко мне! — бросил майор Столяров Павлу Кухарику. Ординарец спрыгнул на землю и, подбежав к головной тридцатьчетверке, передал приказание Панкратову и Булавину. Затем команду подхватили на других машинах, и она за одну-две минуты докатилась до замыкающей колонну «санитарки».

Вскоре подошли командиры рот и взводов.

— Все пришли? — спросил майор Столяров. — Коротко. Судя по карте, следующие двенадцать километров нам предстоит пройти, так сказать, бок о бок с противником. Разделяет нас, как вы сами можете убедиться, узкая полоса леса — союзник весьма слабый и ненадежный…

План, предложенный командиром отряда был предельно прост. Если на шоссе параллельным курсом будут двигаться танки и самоходки, то нет смысла сбавлять скорость: все равно в общем грохоте, да еще ночыо, немцам будет трудно разобраться, откуда громыхает. Но если на дороге окажутся колонны автомашин, то лучше на всякий случай приглушать двигатели и идти на малых оборотах.

— Короче говоря, всем делать как я! — закончил начальник разведки словами известной танковой команды. — Есть вопросы?

— Совсем один вопрос, товарищ гвардии майор,— сказал красивый лейтенант Гогичейшвили. («А не тот ли это грузин-артиллерист, — вдруг вспомнил Бальян,— о котором недавно рассказывал редактор? Как он на спор с кем-то проиграл свои славные усики? Передавали, что он чуть ли не на коленях стоял, упрашивая: «Все, что хочешь, возьми… деньги возьми… отрез на шинель возьми… дамский браунинг возьми, жене подаришь… только усы оставь!» Оставили, пожалели».) — А если противник все-таки обнаружит нас?

— Будем отходить в глубь леса, — ответил майор Столяров. — Хотя потеря времени для нас крайне нежелательна. Но нежелательна она и для немцев… Есть еще вопросы?

— Все ясно! — ответил за всех старший лейтенант Булавин, поправляя на глазу повязку.

— Тогда по машинам! — своим обычным, буднично-спокойным голосом приказал командир отряда.

И тут с Бальяном случилась неприятность. Когда он взбирался на бронетранспортер, капитан Федотов нечаянно наступил ему на руку и подковкой сапога сильно оцарапал ее в кровь. Бальян чуть ли не взвыл от боли. Но начинж, вместо того чтобы посочувствовать или извиниться, лишь буркнул в темноте:

— Ничего, до свадьбы заживет!

Зато Павло Кухарик, который всегда был внимателен и участлив к друзьям майора, молча извлек из своих необъятных брючных карманов индивидуальный пакет и не хуже какого-нибудь санитара забинтовал кровоточащую ранку. Но боль все равно не проходила. Одно утешало Бальяна, что в беду попала не правая рука, которая уже сегодня понадобится для записывания и, возможно, в бою, а левая, не главная.

На совет майора Столярова обратиться к медикам Бальян ответил с деланной беспечностью:

— А… поболит и перестанет!

﻿Больше командир отряда не интересовался злополучной рукой. Сейчас внимание всех было приковано к шоссе, по которому, рассекая ночь огнями фар, шли неприятельские танки, самоходки, бронетранспортеры, автомашины, тягачи. Немцы даже не считали нужным соблюдать светомаскировку. Они знали, что на этот раз им ничего с воздуха не угрожает, нелетная погода была для них неожиданным и щедрым подарком, которым они не преминули воспользоваться.

Кажется, под Сандомиром начальник штаба Гронский сказал майору Столярову при Бальяне (а тот записал это потом в свою заветную тетрадку), что он не помнит случая, чтобы немцы долго поддавались панике. Вот и сейчас, отступая, они быстро, прямо как муравьи, восстановили у себя порядок и железную дисциплину и уже больше не дергались, не метались из стороны в сторону. Все их усилия были направлены на то, чтобы первыми выбраться за Одер и там основательно закрепиться…

Непрекращающийся грохот и лязг стояли на шоссе. На новые рубежи отходили остатки разбитых или, вернее, недобитых вражеских полков и дивизий. И хотя где-то неотступно за ними, заходя то справа, то слева, двигались, нанося удар за ударом, передовые отряды танковых корпусов, немцы были еще не настолько слабы, чтобы считать себя побежденными. К тому же они воевали на своей территории и намерены были сражаться до последнего солдата. Нет, тут не пахло легкой победой. И от одной мысли, что их крохотному передовому отряду, выдвинутому на десятки километров вперед, рано или поздно придется столкнуться с этой чудовищной, дьявольски живучей махиной, всем участникам рейда, всем без исключения, становилось не по себе…

Но нельзя было не видеть и ту очевидную и — увы! — единственную выгоду, которую им давало подобное соседство. Этот почти не затихающий шум вбирал в себя все без остатка чужие звуки, и в первую очередь те, что несла с собой их маленькая колонна. Были моменты, когда из-за проходивших рядом неприятельских танков и самоходок участники рейда не слышали даже грохота собственных машин. Странно, но именно в эти — порою долгие, порою короткие — минуты Бальяном, да и не только им, очевидно и другими, овладевало совершенно противоестественное спокойствие. Однако как ни велики были вражеские танковые колонны и как ни старался отряд Столярова не отставать от них, они то и дело обгоняли его. Прямое, ровное и гладкое шоссе, несмотря на обильно выпавший снег, давало им возможность развивать большую скорость. Лесная же дорога с ее колдобинами, перевитыми корнями, крутыми поворотами и снежными заносами задерживала движение колесных машин, а следовательно, и отряда в целом, который теперь тащился со скоростью шесть-семь километров в час. А когда за дальними деревьями появлялась цепочка автомашин, то водители резко убавляли обороты, и колонна ползла уже и вовсе как черепаха. И тогда участникам рейда казалось, что вся окрестность заполнялась грохотом их шести танков и пяти бронетранспортеров, которым в меру своих сил подвывали колесные машины. Один раз майор Столяров даже приказал приготовиться к отходу в глубь леса: это когда дозоры Дмитриева и Глотова почти одновременно сообщили, что на шоссе неожиданно остановилась большая танковая колонна и началась какая-то непонятная возня. Но пока это был единственный случай, когда над отрядом, может быть, нависла реальная угроза. А так, судя по реакции немцев, у них не возникало никаких подозрений. Майор Столяров с невозмутимым спокойствием и точностью управлял движением своего небольшого сборного отряда. «Бог ты мой, он прямо как дирижер!»— восторженно подумал о начальнике разведки Бальян. И тут же решил когда-нибудь использовать в своей будущей книге это показавшееся ему таким новым и интересным сравнение. А пока, не удержавшись, он поделился своей литературной находкой с Иваном Ивановичем Кузнецовым, человеком, по его представлению, глубоко штатским и книжным…

— Да, да, как дирижер, — рассеянно поддакнул тот и вдруг смущенно заговорил о непонятных болях в животе, которые вконец вымотали его.

— Вам бы надо лечь в госпиталь, а не идти в рейд, — посочувствовал Бальян.

— Я говорил подполковнику, что хотел бы обследоваться, а он… а он мне в пример Павку Корчагина ставит… как тот больной железную дорогу строил.

— А наши врачи что говорят?

— Пичкают всякими таблетками. С белладонной.

— А сейчас болит?

— Вот здесь, — ткнул себя в правый бок замполит,— точно мышата скребутся.

— Сказали бы комбригу.

— Как-то неудобно через голову своего начальства. Вот вернусь, еще раз поговорю с подполковником.

На этом и закончился разговор.

Вскоре впереди красными точками замерцал фонарик головного дозора.

— Стой! — приказал майор Столяров.

Еще не зная, в чем дело, водители торопливо нажимали на тормоза…

3

Колонна стояла перед развилкой, которой не было на карте. Левая просека круто поворачивала к шоссе и там терялась в редком сосняке, который насквозь просвечивался огнями вражеских фар. Правая уводила куда-то в глубь леса, в слабо высветленные снегом ночные сумерки. Посланный на разведку левый боковой дозор Степана Глотова быстро вернулся и доложил, что в километре отсюда дорога пересекается с шоссе и уже дальше следует по совершенно открытому, голому полю.

— Ну, что будем делать? — спросил майор Столяров обступивших его командиров. — У кого есть немецкая карта?

— У меня, — ответил вконец осипшим голосом старший лейтенант Булавин. — Только она тоже врет.

Он достал из планшетки сложенную в несколько раз помятую карту и подал Столярову.

— Посветите кто-нибудь, — попросил тот.

Пока холодное пятно луча блуждало по километровке с немецкими названиями, Павло Кухарик и Боря Коноваленко плащ-палаткой загораживали свет.

— Ясно, — быстро сориентировавшись по карте, сказал командир отряда. — Вот эта дорога, — он показал на правую просеку, постепенно растворяющуюся в темноте,— должна увести нас на несколько километров в сторону от шоссе. Левая, я думаю, проложена недавно, как один из объездов. Поэтому-то ее на немецкой карте тоже нет. Но почему —кто скажет? — этот чертов поворот на обеих картах не там, где ему положено быть, а на два километра ближе?

— Одно из двух, —с обычной для него мрачной насмешливостью заметил бригадный инженер, —или наши у немцев неправильно слизали…

— Или немцы у наших? —в той ему иронически продолжил Столяров.

Бальян вдруг уловил в этой легкой и случайной пикировке отголосок той крепкой стычки из-за Петухова, которая, как он считал, уже давно и основательно позабыта Столяровым и Федотовым. Стало быть, и в самом деле не все гладко было в их отношениях. Несмотря на некоторое подобие дружбы (на формировках они всегда селились под одной крышей и были неразлучны, насколько, разумеется, можно быть неразлучными во фронтовых условиях), они, по глубокому убеждению Бальяна, абсолютно не подходили друг другу. Даже рядом не смотрелись. Уж очень далеко было начинжу — грубому, плохо воспитанному, вечно чем-то недовольному, окончившему, как поговаривали, всего два курса текстильного техникума и военное училище, до Столярова с его умом, культурой и — не в последнюю очередь — биографией.

— Можно взглянуть? — неожиданно попросил Кузнецов, еще не привыкший к своему новому положению замполита и потому как будто смущавшийся.

— Взгляни, взгляни, — процедил сквозь зубы бригадный инженер.

— Вот шоссе, — показал на карте Столяров. — А вот поворот вправо…

— А второго такого поворота, похожего на этот, здесь нет? — поинтересовался Кузнецов.

— Ни второго, ни третьего, — ответил командир отряда.— Будем все-таки исходить из того, что немцам лучше знать, где у них тут повороты… Сережа, —обернулся он к Булавину, — ты дай мне ее на время?

— Это Стеценки карта. Память, — ответил тот недовольным голосом.

— Я верну тебе ее, — пообещал майор Столяров.

— Я просто так сказал, — смутился Булавин.

— Я все понял, — отозвался командир отряда.— Итак, левый поворот для нас заказан. Остается правый! По машинам!

Пока командиры взводов, торопясь, расходились по местам, головной «майбах» Дмитриева уже свернул вправо и с натугой перелопачивал гусеницами напитанные влагой сугробы.

Вскоре туда втянулась и вся колонна. Двигались медленно — быстрей никак не получалось. В рыхлой снежной колее, прорезанной танками и бронетранспотерами, то и дело застревали, буксовали колесные машины.

И опять повалил снег —крупный и пушистый.

— Зайцы-кролики, вы как хотите, а я вздремну,— объявил всем, широко и открыто позевывая, лейтенант Лыткин.

Взяв у запасливого Павла Кухарика трофейную плащ-палатку, он набросил ее на себя и удобно расположился в уголку на сиденье.

Через несколько минут его примеру последовал замполит:

— Покемарить, что ли, за компанию?

В его голосе Бальяну послышалась, как всегда, смущенная и неуверенная нотка.

— Покемарь! — хмыкнул начннж.

Третьим не устоял Бальян, которого тоже начало клонить ко сну.

Вскоре все трое, накрывшись двумя плащ-палатками и согреваясь общим дыханием, незаметно для себя стали подремывать. И Бальяну даже приснилось, будто он все время скатывается с деревенских саней. Падает, тут же вскакивает и снова на ходу прыгает в возок. Так было много раз. Но вот однажды сани стряхнули его и вырвались вперед. И он никак не мог догнать их. Его охватил страх, и он с чувством не очень радостного облегчения проснулся.

Рядом возились, выбираясь из-под плащ-палаток, провисших под тяжестью снега, Лыткин и Кузнецов. Наконец все трое вылезли наружу и увидели, что дорогу их колонне преградила баррикада из поваленных мохнатых и заснеженных сосен. Метрах в пяти от нее темнела коробка бронетранспортера Дмитриева.

— Что это? — озадаченно спросил Бальян.

— Что? Лешак накуролесил, — ответил Боря Коноваленко, сметая сосновой веткой снег с расчехленного пулемета. — Вишь сколько наворотил, старый черт!

— Лесной завал! — ахнул старший лейтенант Кузнецов.

— А где Столяров? —завертел головой Лыткин.

— А вон! — показал Тонечка.

Командир отряда и бригадный инженер стояли у передней тридцатьчетверки и кого-то нетерпеливо выглядывали в хвосте колонны.

— Саперов ждут, — сказал Боря Коноваленко.

— А Петухов разве не в головном дозоре? — спросил замполит.

— Да нет, на «стударе», — ответил разведчик.

Да, без Петушка тут дело не пойдет, — подытожил радист Зимин, отдавая должное опыту, мастерству и знаниям командира саперного взвода. — Он не как некоторые — свою работу знает.

— Это он в мой огород,— оповестил всех его напарник,— тоже мне, Эрнст Кренкель!

— Эрнст не Эрнст, а контакты не поленился бы лишний раз зачистить.

— А чего же ты не зачистил?

— На тебя, раздолбая, понадеялся!

— Ну чего ты, ну чего ты раньше времени паникуешь?— сбавил тон младший радист.

— Сиди уж, — сказал Зимин…

Увидев вдалеке Петухова, майор Столяров и начинж повернули назад, к завалу.

— Зайцы-кролики, пошли к ним! — предложил Лыткин замполиту и Бальяну.

— Пошли! — ответил за себя и Кузнецова Бальян и последним, оберегая пострадавшую руку, спрыгнул в глубокий снег…

4

Несмотря на темную вьюжную ночь, всего несколько минут потребовалось старшине Петухову и его ребятам, чтобы (и опять Бальян не удержался от литературного сравнения) «поставить диагноз». Саперы и вправду своими осторожными и расчетливыми движениями, своими белыми одеяниями походили на врачей, осматривающих больного. Да, лесной завал немцы устроили по всем правилам инженерного искусства. Каждое дерево было подпилено и повалено так, чтобы между ним и пнем оставалась короткая и прочная связь. Одно это, не считая колючей проволоки и многочисленных мин натяжного и нажимного действия, упрятанных под глубоким, все нарастающим покровом снега, делало разборку завала кропотливым и опасным делом.

И все же саперы хоть сейчас были готовы начать разминирование. Этому немало способствовало и присутствие бригадного инженера, которому они подчинялись и перед которым, вероятно, хотели продемонстрировать свое умение.

— Давай прикинем. Сколько тебе потребуется времени, чтобы обезвредить мины? — спросил Столяров Федотова.

— Около часа… А, Петушок? — неожиданно ласково обратился тот к командиру взвода.

— За час, поди, управимся,— подтвердил Петухов

— И еще полчаса на разборку, —прикинул на глаз командир отряда. — Нет, такую трату времени мы себе позволить не можем. Даже полчаса на все для нас много!

— Меньше чем за полтора часа не управимся, товарищ гвардии майор,— виновато развел руками Петухов. — Тут мина на мине и миной погоняет. Да и с разборкой прочикаемся. Вон как хитро уложили!

— Ну, что будем делать, Сев? —спросил Столяров начинжа.

— А может, подорвать его к чертовой матери? — вдруг предложил тот.

— Чтобы нас обнаружили? — с суховатой иронией ответил командир отряда. — Ведь тут до шоссе по-прежнему рукой подать — по прямой пять километров.

— Да мало ли кругом взрывов?

— В том-то и дело, что мало, — поймал Федотова на слове майор Столяров.

Он прав, конечно. За два с половиной часа пути Бальян не слышал ни одного взрыва. Где-то далеко, как минимум за десяток километров отсюда, и впрямь грохотало. Но это могло быть и на соседнем участке фронта, и даже дальше…

— Ну что, будем искать объезд? — спросил бригадный инженер.

— Только немного отступя от завала, метрах в двухстах, не ближе,— сказал майор Столяров. — А то тут у них, наверно, приготовлен для нас не один сюрприз.

— Давай шуруй, Петушок! — приказал Федотов.

— Пошли, пермяки! — сказал тот своим саперам.— Прибавить шагу!

Держась на всякий случай подальше от обочины и поближе к машинам, гуськом потянулись вдоль колонны солдаты с миноискателями.

— Почему пермяки? —удивленно спросил Бальян у Лыткина.

— Сам-то он пермяк, вот и их зовет пермяками — для поощрения,— объяснил тот, невольно демонстрируя доскональное знание анкет личного состава,

— Миша, — обернулся майор Столяров к Дмитриеву — передай Валиеву: пусть продолжит движение и доложит, что там, по ту сторону завала?

— Есть!..

Через несколько секунд в направлении правого бокового дозора, темным пятнышком застывшего между деревьями, замелькал зеленый свет фонарика. «Вас понял!» — ответил световым сигналом командир первого отделения, и тотчас же его бронетранспортер медленно пополз вперед.

— Товарищ гвардии майор! — услышал Бальян чей-то взволнованный и напряженный голос. Он обернулся. К командиру отряда, осторожно выбирая дорогу в развороченной колее, подходил лейтенант Панкратов.— Произошло чепе!

— Что еще за чепе? — встрепенулся тот.

— Не знаю, как это произошло, — растерянно продолжал командир роты автоматчиков, — но среди моих бойцов затесался этот пацан…

— Какой пацан?

— Ну сын полка… бригады то есть…

— Усов?

— Он самый, — подтвердил лейтенант Панкратов.— Представьте, воспользовался темнотой и тем, что его многие не знали. Так спокойненько на трансмиссии и дрых!

— Давай его сюда! — приказал командир отряда.

— Усова — к гвардии майору! Усова — к гвардии майору! — полетело от машины к машине.

— Стой! Стой! — послышалось вдалеке. — Лови его! Лови!

— Кто это? Кого это? — недоуменно спрашивали друг у друга десантники.

— Да пацана… сына полка!

Но далеко убежать Гошке не удалось. Вскоре он появился в сопровождении двух солдат, которые крепко держали его за руки.

— Сам пойду! — пытался высвободиться он. — Ну ты, скобарь! Отпусти, сказал!

Последнее относилось к старшему из автоматчиков.

Бальян видел Гошку впервые. На вид ему можно было дать лет четырнадцать, не больше. Не делали его солидней ни ладно подогнанная шинель, ни офицерский ремень с портупеей, ни щегольской танкошлем, низко надвинутый на лоб. Малорослый и тщедушный, он и в этой прекрасной, сшитой лучшим бригадным портным форме все равно казался игрушечным подобием солдата. Но и сопровождавший его десантник, тот самый паренек, что интересовался живописью и переживал за павлина, выглядел ненамного старше. Зато второй автоматчик годился им обоим в отцы. Бальян вспомнил его фамилию. Романычев. В одном из последних номеров корпусной газеты была напечатана о нем заметка со снимком: он и двое немецких связистов, захваченных им в плен.

Возмущенный Гошка переводил сердитый взгляд с одного своего конвоира на другого.

— Вот чумовой! — беззлобно осуждал его Романычев. — Сорвался, побежал. А куда побежал?

— А тебе какое дело? — огрызнулся мальчик.

— Как какое? В бригаду? Так до бригады тридцать пять километров. По такой погоде и взрослому не дойти… А может, к немцам надумал податься?

— Дурак и болван! — мгновенно отреагировал Гошка.

— Ну я тебе! — рассердился солдат и дал ему хорошего леща, за что Гошка тут же лягнул его ногой.

— Зачем? — осудил за подзатыльник Романычева второй десантник.

— Отпустите ему руки! — приказал майор Столяров.

Романычев с некоторой опаской, а второй автоматчик с облегчением выполнили приказание.

— Как только вернемся из рейда,— ледяным тоном произнес командир отряда,— отправишься домой, в Челябинск. А сейчас ступай к медикам, на «санитарку», и чтобы больше я тебя не видел! Кругом! Марш!

Гошка четко, как на плацу, повернулся и строевым шагом, насколько позволял мокрый и липкий снег, направился в хвост колонны.

— Вот дает сынуля! — с насмешливым восхищением заметил чернобровый и вальяжный Мережкин.

— Женька! Неужто помолчать трудно? — одернул его Дмитриев.

— Все, все, Миша, молчу, — стушевался тот.

— Связался черт с младенцем, — неизвестно в чей адрес осуждающе произнес бывший летчик Плотников, стоявший у своего танка.

— Разрешите идти, товарищ гвардии майор? — обратился к Столярову Романычев.

— Идите!

И оба десантника — почти подросток и пожилой мужчина, — проваливаясь в снег, пошли к своей тридцатьчетверке.

— Не знаю… но я бы его отправил назад, в бригаду, — вдруг заявил замполит.

— Не на чем и не с кем, — отрезал майор Столяров.

— А на вездеходе?

— А если наскочат на немцев? — ответил на вопрос вопросом командир отряда. Помедлив, он пояснил свою мысль: —Как только основные силы корпуса выйдут на шоссе, вся тыловая немчура разбежится по лесным и проселочным дорогам.

— Но, может быть, они успеют проскочить? — не отступал старший лейтенант Кузнецов.

— Сомневаюсь. Дорога по такому снегу у них займет как минимум часа три. А к этому времени бригады, я думаю, уже не будет на месте.

— И все же трудно сказать, где у него больше шансов уцелеть, — продолжал замполит.

— В настоящее время там, где мы, — ответил майор Столяров и добавил: — Честно говоря, я не вижу другого выхода… Постараемся уберечь мальчишку…

— Но как?

— Пока не знаю, — признался командир отряда.

5

Конечно, кое-что о задачах и способах ведения войсковой разведки Бальян знал из теории, с которой их наскоро познакомили в пехотном училище. Немало слышал он и от разведчиков, готовя материалы о них в газету. Но он никогда не думал, что визуальная связь между дозорами и ядром отряда может достичь такого совершенства. Днем, пока светло, бойцы переговаривались с помощью рук. Поднятая левая рука обозначала одно, правая — другое. Имело значение также, одна поднята рука или две и что в руках: автомат, головной убор или отломанная ветка. И даже то, помахивают ими или вращают. Уму непостижимо, сколько сведений можно передать одними руками! Ночью было сложнее. И все же как много можно сказать с помощью обыкновенного трофейного ручного фонарика.

Вот и теперь, едва где-то справа залязгали гусеницы возвращавшегося из разведки бронетранспортера, как замелькал короткими и долгими вспышками огонек фонарика. Через минуту все знали, что дальше дороги нет и что Темка Валиев со своими ребятами захватил «языка».

Пока саперы Петухова указывали дозору проезд в минном поле, тянувшемся вдоль дороги, прошло несколько долгих и томительных минут.

Вскоре перед майором Столяровым появился «язык». Это был пожилой человек в поношенной кожаной куртке и крепких лыжных ботинках. Несмотря на пышные усы, придававшие его лицу мужественное выражение, он был сильно напуган и растерян.

— Я шлензак! Я шлензак! — твердил он до тех пор пока подошедший Веденеев не объяснил, что пленный не немец, а поляк, проживавший в Силезии, — «немецкий поляк».

Выяснилось, что он здешний лесник: разведчики взяли его, когда он пытался уйти от них на лыжах в лес.

— Ес ист дох дункель, ес шнайт… темно, снег идзе, — путано оправдывался он. — Мыслялем: ди фельджендармерие одер эсэс, а то товажищи… (Ведь темно, идет снег… Я подумал: полевая жандармерия или эсэсовцы, а оказалось — товарищи…)

И хотя говорил он на невообразимой мешанине из польских, немецких и русских слов, искаженных немыслимыми ударениями и акцентом, его вдруг все стали понимать.

— Далей не ма дроги, — с готовностью ответил он на вопрос командира отряда. — Гды советы пшервали линие оброны, дойтче зольдатен, немецки зольдатен пшипендзили тутай филь таузенд, дужо тысенцы еньцув и мейсцовых. Вшендзе зробили засеки, пшецывпанцерне рвы и вшистко, пане офицеже, подминовали. Кто не хчал працоваць, ден ершоссен зи!.. (Дальше нет дороги. Когда советские войска прорвали линию обороны, немецкие солдаты пригнали сюда много тысяч лагерных заключенных и местных жителей. Всюду понаделали лесные завалы, противотанковые рвы и все, пан офицер, заминировали. Кто не хотел работать, того они расстреляли!)

— Отвечайте: есть еще дорога на Одер? — прервал его майор Столяров.

— Так, так!.. Шоссе! Гераде бис Одер! Впрост до Одры! (Да, да!.. Шоссе! Прямо до Одера!)

— Ну, это мы знаем и без тебя! — заметил бригадный инженер.

— То, что есть шоссе, пан лесничий, — вежливо сказал начальник разведки, и от этого неожиданно любезного обращения —Бальян заметил — шлензак мгновенно приободрился, —нам тоже известно. Но нас интересуют только лесные и проселочные дороги.

— Розумем, розумем… Але тен ляс тераз ест не до пшебыча, — но, заметив, что последнее слово вызвало у русского командира недоумение, он тут же от растерянности пояснил по-немецки:— Дизер вальд иетцт хат каине фарвеге! (Я понимаю, понимаю… Но этот лес сейчас непроходим.)

— Канне фарвеге? — недоверчиво переспросил майор и кольнул шлензака острым взглядом. — Штимт ес? (Никаких проезжих дорог?.. Так ли?)

— Так, так! (Да, да!) — испуганно подтвердил тот.

— Что он говорит? — спросил Лыткин.

— Уверяет, что лес непроходим, — сказал командир отряда.

— Товарищ майор, а по-моему, он темнит! — заявил контрразведчик.

— Вряд ли, — вступился за лесника, замполит. — Он ведь поляк, а не немец.

— А это еще надо проверить, поляк ли он? — продолжал гнуть свою линию Лыткин.

— Сейчас, что ли, проверять будешь? — насмешливо поинтересовался бригадный инженер.

— А ты что, на завтра предлагаешь отложить? — огрызнулся тот.

— Никаких проверок! — отрезал майор Столяров.— Делать нам больше нечего!

— В самом деле, — поддержал его Кузнецов.

— Неужто придется возвращаться к развилке? — хмуро сказал начинж.

— А оттуда — куда? — озабоченно спросил замполит.

— Пан лесничий, — вдруг обратился командир отряда к шлензаку, — вы понимаете, о чем мы тут разговариваем?

— Так, розумем! — признался поляк. — Ест ешче една дрога, пане офнцеже, тылько бардзо зла. Чы пан офицер ма мапе? (Есть еще одна дорога, пан офицер, только очень плохая. Есть у пана офицера карта?)

— Что это за мапа? —не понял майор Столяров.

— Карта, —подсказал германист Веденеев.

— Карту мам, мам, (Карта есть, есть…) — оживился командир отряда, доставая и разворачивая километровку погибшего Стеценко. — Посветите кто-нибудь…

И опять светлые пятна от двух фонариков, как крохотные прожекторы, выхватили из темноты карты зеленое пятно леса, прорезанное в разных направлениях ниточками дорог.

— Альтхауз… Эггендорф… Зюдфельд…— читал лесник вслух знакомые ему названия. — На мапе ей не ма! — виновато сказал он. — Повинна быть тутай. Выходзи на шоссе бай Блюхерхютте… (На карте ее нет! Она должна быть тут. Она выходит к шоссе у Блюхерхютте…)

— Бай Блюхерхютте? — переспросил майор Столяров.

— Так, пане офицеже. Але там, за Блюхерхютте, ест ешче една дрога бис Одер. Правда, в инным лесьницстве. Але цо ше там дзее, не вем… (Да, пан офицер. Но там, за Блюхерхютте, есть еще одна дорога до Одера. Правда, в другом лесничестве. Однако, что там делается, я не знаю…)

— Да, выбор у нас небольшой… Как идет разминирование? — обернулся командир отряда к капитану Федотову.

— Кончают, —ответил тот.

— Прошу пана лесничего! — майор Столяров жестом пригласил шлензака подняться в бронетранспортер.

— Не моге, пане офицеже, в дому жена, малы дзети, стара матка… Пшиийдзе эсэс, заетшели! (Не могу, пан офицер, дома жена, маленькие дети, старая мать… Придет эсэс, застрелит!) — взмолился поляк.

— Проводите нас только до хорошей дороги, а там вернетесь!

— Слово хонору?

— О чем он? — не понял майор Столяров.

— Просит, чтобы вы дали честное слово, — перевел Веденеев.

— А… слово хонору! Слово хонору! — пообещал командир отряда.

С этой минуты шлензак понял, что русские его все равно сейчас не отпустят, какие бы уважительные причины он ни приводил, и с обреченным видом махнул рукой:

— Добже, едземы! (Ладно, поехали!)

— Товарищ гвардии капитан!

Продавливая пудовыми сапогами снежные наметы, к начинжу подошел старшина Петухов и доложил о выполнении задания. К счастью, мин на облюбованном участке было не очень много, и саперы их быстро обезвредили.

— Заводи моторы! —приказал командир отряда.

И машины, одна за другой, осторожно, держа курс на неяркие фонарики в руках саперов, съехали с дороги в лес. Дальше они уже двигались по колее, по которой незадолго перед этим дважды — туда и обратно прошел бронетранспортер Рустема Валиева.

Глава шестая

1

Обещанная поляком дорога находилась всего в двух километрах от дома лесника. Это была обыкновенная просека, изрядно заросшая молодняком и кустарником, с наметанными за ночь сырыми сугробами, с низкими длинными ветками, неожиданно и сильно хлеставшими по лицу. Колонна перестроилась еще до поворота, и танки, которые шли теперь впереди, проторяли дорогу колесным машинам. В этом им, в меру своих сил и возможностей, помогала следовавшая за ними четверка «майбахов», пятый, с тыльным дозором, по-прежнему тащился в хвосте отряда. Натужный рев моторов и несколько приглушенное обильным снегом лязганье гусениц сопровождались треском ломающихся и падающих деревьев. Все, что крушилось, перемалывалось и вдавливалось в ожившую колею танками и бронетранспортерами, становилось неплохим настилом для проезда колесных машин и орудий. Лес был старый и запущенный. По словам шлензака, сюда приезжали поохотиться на кабанов и оленей важные нацистские заправилы, от гауляйтеров и выше; был три раза даже сам рейхсмаршал. Именно для них, уже не получавших удовольствия от охоты в чистых, аккуратных немецких лесах-парках, здесь, в нескольких приодерских лесничествах, создавалась иллюзия дикой, не тронутой человеком природы… Проводник-поляк, быстро сообразивший что к чему, заверил командира отряда, что еще километров пятнадцать русским нечего опасаться встречи с немцами: по обе стороны просеки, что подтверждала и карта, раскинулось многокилометровое лесное бездорожье. Это и побудило майора Столярова на время отказаться от боковых дозоров. Однако разведчики и сейчас продолжали вести круговое наблюдение. Миша Дмитриев со своим дозором перебрался на один из танков, который вскоре, как и положено головной походной заставе, оторвался на солидное расстояние от основной колонны.

На шедшую второй булавинскую тридцатьчетверку перешел со своим импровизированным штабом, включая, конечно, и Бальяна, майор Столяров. Там, на корме, за башней, уже неплохо устроились иконописный лейтенант Панкратов и несколько автоматчиков…

Ехали почти молча. Прежде всего, не очень-то и поговоришь из-за поднятого колонной оглушительного шума и треска. Кроме того, приходилось быть предельно внимательным, чтобы ненароком не напороться на сук. Все, кто находился на борту танков, то и дело приседали, прижимались к броне, пропуская упругие и гривастые ветви. Ну а главное — сказывались усталость, ночное время и непогода. Люди сильно промерзли, как о чем-то несбыточном мечтали очутиться в тепле, обсушиться, хотели спать. И еще—ни на минуту не отпускала мысль о том, что самое худшее, как ни вертись, ждет их в конце пути, и это отбивало охоту поддерживать ночное бодрствование случайными и пустопорожними разговорами. Единственный, кто отдавал дань трепу, был старший лейтенант Булавин, нет-нет да и выглядывавший из командирского люка. Стараясь перекричать рев моторов и громыханье гусениц, он изо всех сил напрягал голос и сам хохотал над собственными шутками. Видимо, с него еще не схлынуло возбуждение, вызванное возвращением в родную часть. Однако подтрунивал он почему-то больше всего над Бальяном и Лыткиным, которые, дескать, сгоряча, не подумав, сменили спокойную жизнь в тылу на эту чертову передрягу, полную риска и опасностей. «Эй, Муму, ну чего тебе не сиделось в редакции? — посмеивался в темноте он своим незавязанным глазом. — Ну звякнул бы потом в штаб бригады, рассказали бы тебе про наши боевые дела. Так со слов замполита и накатал бы заметку. И все было бы в ажуре!» Контрразведчику же он кричал: «Смотри, Лыткин, нагорит тебе, что шпионов без присмотра оставил, расползутся по другим батальоам!» И все в том же духе. На это Бальян и Лыткин лишь добродушно и лениво огрызались.

Между тем просека становилась все уже и коварнее. Последнее Бальян вскоре познал на собственной шкуре. Как ловко ни увертывался он от набегавших ветвей, одна из них все-таки ухитрилась садануть его по руке. И именно по той самой, которую придавил сапогом начинж. Она уже совсем было успокоилась, и вот на тебе! Бальян прямо скорчился от боли. Случайно это увидел старший лейтенант Кузнецов.

— Что с вами? — встревоженно спросил он.

— Дважды по одному месту! — пожаловался на свою судьбу Бальян. Он с досадой глядел на невезучую руку и видел, как быстро расползается по мокрой от снега повязке темное пятно. — Опять кровоточит…

— Надо бы наложить новую повязку, — озабоченно произнес замполит.

— У меня нет перевязочного пакета. Собирался взять, да позабыл, — признался Бальян.

— Ох, господи, я тоже не взял, — растерянно сказал Кузнецов. — Но ничего, сейчас у кого-нибудь раздобудем.

И внятным, хорошо прослушиваемым даже сквозь грохот голосом обратился к десантникам:

— Товарищи! У кого есть лишний перевязочный пакет?

К ним одновременно потянулось несколько рук.

— Возьмите, товарищ командир!

— Вот!

— Держи, старшой!

— Куда столько? — благодарно отозвался замполит.

— Что случилось? — спросил майор Столяров. Он вместе с бригадным инженером и Панкратовым стоял по ту сторону орудия, повернутого, как это положено на марше в лесу, назад.

— Да вот товарищу из газеты руку ушибло! Кровоточит вовсю! — прокричал Кузнецов.

Командир отряда перешел к ним.

— Гера, ну что там у тебя?

— Опять по больному месту садануло!

— Скоро будет мост через овраг, — сказал майор Столяров. — Мы там на минутку остановимся, а ты живо двигай в санчасть. Слышишь?

— Слышу…

— Товарищ майор, а что это за новенькая медичка? —раздался у них над головой совсем простуженный голос Булавина.

— Что?.. А!.. Вместо Бурлацкого, —ответил командир отряда.— Помнишь, был такой пацан, санинструктор роты управления, он еще бороду себе отрастил?

— А… «Борода»!.. Что с ним?

— Под Ново-Лясками погиб… Ну, она вместо него. Из запасного полка после госпиталя прислали. А до этого в разведбате служила… Вроде бы я ее видел там… Уж очень просила, чтобы взяли в рейд. Говорит, что все умеет делать…

— Ну, в этом можно не сомневаться,— хмыкнул командир танковой роты.

— Старший лейтенант, а вам не кажется, что вы пошляк? — неожиданно напустился на него лейтенант Панкратов, сверкнув своими большими черными глазами.

— Нет, не кажется, —добродушно отозвался Булавин.— Эх, ротный, знал бы ты, сколько раз я на этих тихонях обжигался! Сперва я на них… Теперь они на мне! Ни одной верить нельзя!

— А это означает только одно, — не унимался Панкратов,— что вы пошляк со стажем!

— Знал бы я, лейтенант, что ты такой задира, ни за что бы не взял к себе на машину!

— Как-нибудь перебьемся без вашего разрешения! — ощерился командир автоматчиков.

— Знаешь что, сын божий,— вдруг обозлился Булавин.— Ты бы лучше сказал своим людям, чтобы не дрыхли на жалюзях. И так моторы перегреваются. Совсем доступа воздуха нет.

— Может, нам всем на пушки верхом сесть? — насмешливо спросил Панкратов.

— Ну хватит вам, друзья! — не столько приказал, сколько попросил командир отряда.

И в этот момент из темноты вынырнул деревянный мост, обещанный Столярову проводником. Он был перекинут через глубокий овраг и с первого взгляда — обильно укрытый снегом — не внушал большого доверия. Группа саперов во главе с бригадным инженером и старшиной Петуховым пошла проверять, насколько он прочен, выдержит ли танки.

Осторожно, чтобы не задеть ушибленную руку, Бальян с помощью старшего лейтенанта Кузнецова спустился с тридцатьчетверки и, проваливаясь в снегу, поплелся в хвост колонны…

2

Не доходя до «санитарки», Бальян наткнулся на командира третьего отделения разведвзвода сержанта Гудима, который застоявшейся струей флегматично рисовал на снегу причудливые узоры.

— Здорово, лейтенант! — и он протянул Бальяну незанятую руку.

Бальян мысленно усмехнулся: положение было прекомичным, но руку пожал.

Впрочем, от Левки Гудима можно было ожидать всего. Многолетнее общение с блатным миром в местах заключения оставило заметный след в его манерах.

— Не к нам?

— Нет, по соседству. Перевязать…

— А… уже с раной! —заметил тот двусмысленно, заканчивая на снегу последний, самый затейливый вензель.

— Да, с раной, —слегка подыгрывая, улыбнулся Бальян: было бы смешно и глупо обижаться на такую ерунду.

— Лучше быть разок с раной, чем сто раз драным,— подмигнул сержант. Поговорка была, по-видимому, его собственного сочинения: Бальян никогда не слышал ее.

— Ну, мне надо к гвардии майору! — проговорил Гудим, направляясь в голову колонны. — Заходи!

— Зайду! —пообещал Бальян и улыбнулся, вспомнив историю с гудимовской отсидкой. А произошло вот что. Перед самой войной в Гудима, работавшего механиком сочинских парковых аттракционов, влюбилась жена начальника городской милиции. Дождавшись, когда муж уедет в командировку, она, прямо-таки по «Декамерону», которого не читала, зазвала к себе приглянувшегося ей парня. Но только тот заявился к ней домой, как неожиданно нагрянул не сам начальник милиции, а его заместитель, который увидел в хорошо знакомом окне незнакомого мужчину. Спасая свою репутацию верной жены, милицейская половина заперлась в спальне и принялась орать благим матом: «Караул! Грабят!» Сбежались соседи и, руководимые бдительным

замом, быстро связали незадачливого любовника. После короткого судебного разбирательства, состоявшегося через неделю, Гудима за покушение на ограбление квартиры упекли на три года. Он все принял на себя, не выдал лихую притворщицу. «Красивая была штучка» —так потом объяснил он товарищам свое странное поведение на суде…

Проводив Гудима восхищенным взглядом (у кого еще хватит духу вот так, ни за что ни про что, отсидеть столько лет!), Бальян двинулся дальше.

В кабине «санитарки» едва заметно попыхивал огонек самокрутки, выхватывая из темноты руки и лицо шофера. Рядом вырисовывалась нахохлившаяся фигурка Гошки Усова. Оба —водитель и мальчик —проводили взглядами Бальяна, неуверенно шагавшего но глубокому снежному месиву.

«Санитарка» была переоборудована из обыкновенного «ЗИСа». Нарастили и подвели борта под крышу, прорубили дверцу и боковые оконца, поставили железную печурку, положили прямо на полу носилки —и сантранспорт готов! При надобности в такой фургон можно поместить с десяток раненых — лежачих и сидячих. Конечно, переоборудованные на скорую руку грузовики ни в какое сравнение не шли с заводскими санитарными машинами. Но так как последних не хватало, довольствовались малым.

Зато по части тепла и уюта они оставались вне конкуренции. Особенно хорошо в них было зимой, когда в двух-трех сантиметрах, за бортом, крепчал мороз или мела метель, а внутри можно было скинуть промерзшую шинель и, приятно расслабившись, посидеть у незнающей отдыха раскаленной печурки. По фронтовым представлениям, это был рай земной. И в первую очередь — для медиков. Но и раненым здесь было легче переносить тяготы эвакуации с передовой. Черт с ним, пусть иногда и потряхивало сильнее, и не повернуться в тесноте—иной раз чуть ли не друг на друге сидели и лежали,— зато и согреться можно было, и обсушиться, и подремать в тепле, и забыться на время от боли, будь она неладна! Хоть немножко легче, и умирать не надо!

Радовался близкому теплу и Бальян. К тому же его ожидала встреча с приятными ему людьми. Он, у которого родители и родная тетка были врачами — и хорошими врачами, известными на всю Тулу, где уже не одно десятилетие жили Бальяны, — издавна тянулся к медикам. Эго была среда, к котором ом привык с детства. Недаром вскоре после прибытия в знаменитую бригаду у него установились добрые отношения чуть ли не со всеми военфельдшерами. А Толю Волынского, с его юношески чистым, светлым, улыбающимся лицом, добрым, покладистым и легким характером, он даже полюбил, как брата (сравнение это далось Бальяну тем легче, что ни братьев, ни сестер у него не было — только троюродные). Словом, Бальян радовался встрече с ним и еще больше с незнакомой девушкой-санинструктором, из-за которой так по-глупому, ничего не зная о ней, сцепились Панкратов с Булавиным.

За дверью бубнили чьи-то голоса. Бальян здоровой рукой отряхнул спереди и с плеч снег и для верности еще попрыгал на месте. В эту минуту он даже позабыл о своей больной руке. Но она сразу же напомнила о себе, как только он попробовал подняться по железной лесенке в фургон. Если бы не подскочившие вовремя Толя Волынский и Черношварц, он бы наверняка грохнулся на землю.

На него с любопытством и сочувствием смотрели темные и живые глаза девушки.

— Ну что, еще не просох? — дружески осведомился Толя.

— Да ну тебя! Не видишь, что ли? — приподнял забинтованную руку Бальян.

— А я думал, до сих пор под мухой… Что с рукой?

— Сперва начинж отдавил, а потом суком долбануло,— сообщил Бальян и, улыбнувшись, вздохнул: — Шо таке не вэзэ и як с ним бороться?

— Давай показывай! Вот сюда, к свету!

Бальян сел на низкий ПФ (Полевой фельдшерский набор) с углами, обитыми железом. Дверца печурки была приоткрыта, и его колени обдало крепким жаром. Неяркий, постоянно слабеющий свет тянулся через всю машину…

Пока медики готовили все к перевязке, Бальян украдкой разглядывал девушку. Ее можно было бы назвать красивой, если бы не рот. Очень большой и тонкогубый, он все портил, казался чужим на хорошеньком лице.

— Это наш писатель! — несколько запоздало представил Бальяна Толя.

Темные глаза девушки расширились от удивления.

— Толька шутит,— щеки Бальяна покрылись мянцем. —Просто я работаю в корпусной газете. И естественно, так же, как писатели, перевожу бумагу.

Она улыбнулась, и ее некрасивая тонкогубая улыбка показалась Бальяну одновременно благосклонной и полунасмешливой.

— Вы что, не верите? —настороженно осведомился он.

— Нет, почему, — пожала она плечами.

Толя Волынский ножницами разрезал мокрую повязку и швырнул ее в огонь. В печурке пошипело и вспыхнуло.

— Да, хитрое это дело — писать. Не знаю, как у кого а с меня, пока Нинке письмо напишу, семь потов сойдет, —сказал, подбрасывая в огонь сухих веток, санитар Черношварц, широкоплечий детина с рыхлым бабьим лицом.

— А вы попросите его, он быстро напишет, —подсказала девушка.

— С удовольствием, — ответил Бальян, морщась от боли.

Оба медика — военфельдшер и санинструктор-склонились над ранкой. Она по-прежнему сочилась кровью.

— Ничего, до свадьбы заживет, — весело сказала девушка.

— Это я уже сегодня слышал, — отозвался Бальян.

— Слышал? От кого? — полюбопытствовал Толя.

— От начинжа. После того, как он отдавил ее.

— Промойте хорошенько и залейте йодом! — распорядился военфельдшер.

Девушка принялась за перевязку. Прикосновения ее пальцев были легки и осторожны. Даже когда она дотрагивалась до ранки, Бальян почти не чувствовал боли.

— Ну как, терпеть можно? — спросила она.

— Вполне… И даже больше,— как можно искуснее замаскировал комплимент Бальян.

Она скользнула по нему странным взглядом и ничего не сказала.

— Как вас зовут? —спросил Бальян.

— Галя, ответила она, словно удивившись вопросу.

— А меня Гера, — смело представился он.

— Гера?.. Это от Георгия или от Германа?

— От Герасима, —смущенно улыбнулся он.

— Какое странное имя…

— Простое, как лапоть, — заметил он.

Теперь всем своим большим ртом улыбнулась Галя. Наложив последние витки бинта, она крепко и аккуратно завязала концы. Ее выбивавшиеся из-под шапки легкие и пушистые волосы приятно щекотали ему лицо.

— Ну вот и все! — проговорила она.

— Спасибо, ребята, — сказал Бальян. — Я побегу. А то тронется колонна, и застряну у вас.

— А то, Гер, оставайся. Места у нас хватит. Пока, разумеется, —радушно пригласил Волынский.

— Мне надо вернуться…

— Да брось! Не все ли равно тебе, где быть? — с обычной своей простодушной, почти детской прямотой произнес Толя.

— Нет, не все равно! — сердито отрезал Бальян. Галя с интересом взглянула на него. Но он вдруг понял, что зря обиделся на Волынского, который всегда говорил, что думал, и тут же стал выкручиваться: — Честно говоря, даже уходить неохота: тепло и не дует.

— Тогда оставайтесь! — сказала девушка.

На минуту Бальян заколебался. В конце концов, ничего страшного не случится, если он до следующей остановки проедет в санитарной машине. Он ведь и так собирался побывать во всех подразделениях. Не исключено, что майор Столяров и остальные даже не заметят его отсутствия. А если бы и заметили? Он вправе находиться там, где сочтет необходимым.

Думая так, Бальян тем не менее пятился к выходу. Может быть, сейчас там, на командирском танке, принимаются важные решения, от которых зависит судьба рейда? Но даже если там ничего не произойдет, место его рядом с начальником разведки.

— Спасибо за перевязку! — с театральной многозначительностью поклонился он Гале. — До встречи, мальчики и девочки!

И, несмотря на страх за руку — не дай бог еще раз зашибить! — спрыгнул в образовавшийся за короткое время у машины новый сугроб — и не поскользнулся…

3

Однако Бальян так и не успел добежать до головной тридцатьчетверки: колонна тронулась в тот момент, когда он пробегал мимо второго «доджика» с орудием. Он рванулся к машине, но ни расчет, тихо дремавший под брезентом, ни водитель, уже оказавшийся впереди, его не заметили. Увидел старый друг Владик, сидевший за рулем третьего «доджика». Он тут же сбавил скорость. Возвышавшийся рядом с ним старшина поначалу было хотел помочь незнакомому лейтенанту, но, нечаянно задев перевязанную руку и испугавшись отчаянного вопля: «Да больно же!» —уже больше не прикасался к нему. Пришлось Владику еще убавить газу, и только поле этого Бальян на ходу, действуя одной рукой, с немалыи трудностями взгромоздился на переднее сидение.

— С рукой что, товарищ лейтенант? — спросил бывший водитель полуторки.

— Да так, ерунда! — каким-то неестественно небрежным тоном ответил Бальян. И впрямь это было ерундой по сравнению с тем, как он удружил Владику. Конечно у каждого своя судьба: можно погибнуть, находясь в глубоком тылу, и остаться живым в самом пекле, и все же надо быть совершеннейшим глупцом, чтобы не понимать, что мало кому, возможно только единицам, удастся уцелеть в этом, неожиданно свалившемся им на голову ночном походе. И если в остальных судьбах, как бы они ни сложились, ему не в чем себя упрекнуть, то из-за Владика, если тот погибнет, он весь исказнится. Правда, для этого как минимум надо, чтобы он, Бальян, тоже остался в живых. А пока они тряслись рядом на переднем сиденье, и Владик не подозревал, кому он обязан столь внезапным решением майора Коношенко отправить его в рейд.

— Товарищ лейтенант, а я нашел свои документы! — радостно сообщил он Бальяну.

— Да? Где они были? — как бы издалека отозвался тот.

— А в вещмешке! Сам же положил туда — и забыл!—словоохотливо выкладывал шофер.

— А не нашлись бы, тоже ничего страшного, — опять каким-то не своим голосом заметил Бальян.

— Все же с ними спокойнее, — сказал Владик.

— Спокойнее, паря, дома на печи, — вмешался в разговор старшина, оказавшийся командиром огневого взвода. — А в бою, скажу тебе, что с бумажками, что без бумажек — один черт!

— А это еще как посмотреть, — возразил Владик.— Хорошо, если при себе медальон имеется, не утерян. А если утерян? Свои-то еще признают по личности. А если чужие?.. Присыпят землей да и все. Ищи потом, то ли без вести пропал, то ли в плен сдался…

Что можно возразить против этого наивно-справедливого замечания? Ведь далеко не у всех сохранились медальоны с фамилией и прочими данными. У Бальяна, кстати, его никогда и не было…

— Товарищ лейтенант, а вы чего ходили к гвардии майору Коношенко? — вдруг спросил Владик.

— Да так, приказали поторопить его…

— Понятно!..

Бальяну казалось, что он каждым словом выдает себя. То ли поэтому, то ли еще почему, но разговор дальше не клеился. Вскоре он и вовсе угас. Владик тихо мурлыкал что-то себе под нос, а старшина клял дорогу, которая становилась все хуже и хуже. И без того скверная, временами она совершенно исчезала. Приходилось пробиваться сквозь заросли молодого сосняка и ельника. И если бы не танки и бронетранспортеры, оставлявшие за собой настил из поваленных деревьев, колесные машины наверняка бы застряли еще на первом километре. А так из пятнадцати километров до Блюхерхютте, обещанных проводником, восемь или девять уже остались позади.

Бальян то и дело поглядывал на часы. Всегда неторопливые, они сейчас точно с цепи сорвались. Только что на них было без четверти два. И вот уже два… полтретьего… три… До рассвета оставалось всего три-четыре часа, хотя встает солнце теперь по-зимнему поздно и еще в восьмом часу темно. Но так было в предшествующие дни, а сегодня, когда снова все кругом затянуло белым покрывалом и снег как ни в чем не бывало продолжал валить, темноту заметно разъело и высветлило. Бог ведает, какими дорогами и путями они затемно доберутся до Одера. Будь командиром отряда не Столяров, а кто-нибудь другой, к примеру любой из комбатов—Дергачев ли, покойный ли Стеценко или Зиганшин с Коронатовым, они, вероятно, не находили бы себе места от нетерпения, рвали и метали, подгоняя колонну. Начальник же разведки поражал всех, и в первую очередь не спускавшего с него глаз Бальяна, своим необыкновенным хладнокровием и выдержкой. Словно он ни на минуту не сомневался в успехе рейда, фатально верил в него. Конечно, были моменты, когда он и понукал, и торопил, и выражал недовольство медлительностью водителей колесных машин. Но Бальян не помнил, чтобы он хоть раз сорвался, заорал на кого-нибудь, прикрикнул, не говоря уже о мате, размахивании кулаком и прочих проявлениях командирской распущенности, столь нередких на передовой. Как ни претило майору Столярову сравнение его с князем Болконским, которое в узком кругу позволял себе добродушие потех, он действительно походил на него. А чем-то, как считал влюбленный в начальника разведки Бальян, был даже лучше: проще и доступнее.

Увлекшись мыслями о майоре Столярове и рейде, Бальян сразу и не заметил, что колонна резко убавила ход и теперь двигалась со скоростью пешехода. И тут Бальян услышал где-то впереди, может быть в километре, а возможно и ближе, непрерывный рокот моторов и лязг гусениц, которые постепенно обретали все большую четкость и раздельность. Они нарастали до тех пор, пока не сравнялись ревом и грохотом с тридцатьчетверками, шедшими в голове колонны. Проводник не обманул их и вывел прямо к шоссе.

Теперь отряд от противника отделяли всего двести — триста метров, которые насквозь просвечивались огнями фар. И если бы не снежная завеса, непрерывно стоявшая между ними, их бы запросто мог заметить какой-нибудь дальнозоркий и шустрый гитлеровец.

— Стой! — пронеслось по колонне.

Владик резко нажал на тормоз: еще мгновение, и он бы наехал на остановившееся впереди орудие…

Бальян с помощью старшины спустился на дорогу и побежал к головной тридцатьчетверке. Он решил, что осторожности ради, как это уже было не раз, майор Столяров пропускал колонну неприятельских танков.

У четвертой с конца тридцатьчетверки Бальян нос к носу столкнулся с лейтенантом Лыткиным. Тот только что провалился в вязкую снежную кашу и чертыхался.

— Петрович, что случилось? — спросил Бальян, помогая Лыткину выбраться на дорогу.

— Объезд прозевали!

— Как прозевали? Когда?

— Да так и прозевали.

И тяжело зашагал в хвост колонны.

— Ты куда?

— Будем разворачиваться! В головном дозоре пойдет Гудим!

— Ясно! — сказал Бальян и тоже заторопился. Нет сомнения, что контрразведчик сам, по своей воле, стал чем-то вроде адъютанта при майоре Столярове. А не последовать ли его примеру? Честно говоря, Бальяну тоже не по душе быть только наблюдателем. При случае он скажет об этом командиру отряда…

По вот впереди показалась неразлучная тройка — Столяров, Федотов и Кузнецов. Внешне командир отряда, как всегда, был спокоен, негромким голосом отдавал короткие и четкие распоряжения. Словно для контраста ему бригадный инженер страшно нервничал, сам дергался и дергал других. Зато замполит держался золотой середины. Был в меру возбужден и в меру спокоен. Впрочем, большего от него и не требовалось. Всеми техническими вопросами занимались Столяров, Федотов и командиры рот и взводов. И в самом деле, не так просто было развернуть колонну, зажатую в узкой лесной расщелине между частых сосен и елей. Находись объезд поближе — сдали бы назад, а так — поворот на все сто восемьдесят градусов!

Кругом только и слышалось:

— Сдай немножко!.. Еще!.. Еще!.. Вправо!.. Влево! .. Хорош!..

Люди хрипели, сипели, старались говорить вполголоса.

Однако дело пошло быстрее, едва колонну покинули, освобождая место соседям, оказавшиеся недостаточно поворотливыми бронетранспортеры Глотова, Валиева и Дмитриева, снова выдвинутые в дозоры. Буквально за пять — десять минут одна за другой развернулись более подвижные тридцатьчетверки. И только с противотанковыми пушками, которые сперва отцепили от машин, а потом отдельно на руках разворачивали, пришлось изрядно повозиться. Несмотря на опасение Бальяна, что отряд застрянет надолго, уже через полчаса колонна двинулась в обратном направлении.

Объезд находился примерно километрах в полутора от шоссе. По виду это была обыкновенная просека, какие уже не раз попадались им в пути. Утопающая в обильном снегу, упрятанная под сомкнутыми ветвями, она обнаружила себя окончательно только под колесами и гусеницами машин. Не удивительно, что ее прозевали. Даже многоопытные разведчики, которые замечали все, спокойно проехали мимо. Не заметил ее и поляк-проводник, который, надо думать, знал здесь каждую тропку. Но вое-таки кто-то же увидел ее и вспомнил! Трудно сказать, что бы они делали, если бы у кого-то в голове мимоходом не отложились неясные очертания этой забытой богом и людьми просеки.

Дальше колонна уже двигалась в прежнем порядке —так, как она шла до дома лесника: в охранении дозоров, с танками, следовавшими за командирским бронетранспортером, куда снова перебрались майор Столяров и вся его доморощенная свита, включая Бальяна и проводника.

Вскоре просека перешла в обычную глухую лесную дорогу, которой, казалось, не будет конца. Шум шоссе — непрерывный и тягучий — все время менял направление оказывался то слева, то спереди, то сзади…

И вдруг на одном из поворотов взору тех, кто был на передних машинах, предстал головной «майбах». Он стоял почти поперек и преграждал дорогу. Около него метался сержант Гудим и крыл последними словами Гаррика Семенова, ковырявшегося в моторе.

Колонна остановилась.

Гудим сердито сплюнул в сторону Семенова, который, по-видимому, слабо разбирался в немецких двигателях, и виновато сообщил:

— Мотор заглох. Никак не заводится: то ли аккумуляторы сели, то ли еще что…

И снова напустился на водителя:

— Куда раньше смотрел? Где раньше был… мать-перемать!

Командир отряда спрыгнул на землю и молча подошел к бронетранспортеру.

— Пусти, Гаррик! — сказал он Семенову.

Тот мгновенно уступил место.

— У других водители, как водители, а у меня… второй фронт! — оправдывался перед майором Гудим.

Вконец разруганный Семенов с потерянным видом переминался с ноги на ногу позади командира отряда. Сейчас он, видимо, позабыл о своем исключительном везении и считал себя самым несчастным человеком.

Не прошло и полминуты, как мотор, словно обрадовавшись умелым прикосновениям, весело затарахтел.

Вытерев руки тряпкой, которую ему услужливо подал Семенов, майор Столяров сказал Гудиму:

— Поменяешься местами с Дмитриевым. Дождешься его, скажешь: пускай догоняет.

Товарищ гвардии майор, как хотите, но я с ним дальше не поеду! — заявил тот, кивнув головой на Семенова.

— Ну хорошо, — подумав, ответил Столяров. — Павло! — окликнул он своего ординарца. — Придется тебе сесть к Гудиму за руль!

— А як же вы без мене? — заныл тот.

— Ничего, ничего… Мы же с тобой не на век расстаемся!.. Только до Одера! — шутливо отозвался командир отряда. — Надо выручать Гудима!

— Хиба мало людей? Ось скилькы народу! И майже уси водители! — продолжал ворчать Кухарик, нехотя спускаясь с командирского бронетранспортера на дорогу.

— Но не все, дорогой мой Павло Иваныч, водители первого класса!—заметил майор Столяров.

Перед самой войной Павло был совхозным механизатором, работал на комбайне, возил на легковушке сперва директора МТС, потом председателя райисполкома. Сорок первый год он встретил водителем танкетки. Затем полвойны шоферил во втором батальоне. Ординарцем майора стал после того, как сильно отморозил ноги. Сейчас чувствительность в ступнях почти полностью вернулась. Но, привыкнув к своему положению ординарца начальника разведки, а вернее, к самому майору, которого любил и над которым трясся, как мать над ребенком, он больше и не заикался о возвращении на машину. Но Столяров, оказывается, не забыл о его основной профессии.

— А Алексеева мы на пару часиков возьмем к себе! — сказал майор Столяров.

Наследничка не надо было уговаривать. В мгновение ока он перебрался с одного «майбаха» на другой. Улыбаясь и подмигивая Бальяну, он с обычной своей фамильярностью поинтересовался:

— Ну как, Гера, много уже о нас накатал?

— Когда же? — пожал плечами Бальян. — Да пока и не о чем!

— Как же не о чем? — нахмурился Наследничек. — А массовый патриотизм? А воля к победе?

— Придет время — напишу, — пообещал Бальян.

— Обо мне не забудь! — без тени смущения заметил разведчик и под довольные смешки товарищей досказал: — А то стараешься, стараешься, а пишут все о Глотове…

— Напишу,— еще раз пообещал Бадьян, — если…

И оборвал фразу, не договорил: «…жив останусь!» Но все и так поняли, что он хотел сказать. Однако промолчали. Не принято было говорить о смерти перед боем.

После того как бронетранспортер Гудима съехал с дороги на обочину, колонна тронулась дальше…

4

— Кто скажет, где мы находимся? — Бальян давно пытался по кружившему неподалеку шуму на шоссе определить местонахождение отряда.

— Где? — Столяров достал из-за пазухи и развернул немецкую карту. — Свет!

В руках Наследничка и Тонечки вспыхнули фонарики. Боря Коноваленко и Веденеев загородили плащ-палаткой. Бальян и присоединившиеся к нему начинж и замполит склонились над километровкой.

— Гера, смотри сюда! — сказал командир отряда, обращаясь к одному Бальяну. — Вот шоссе… Мы кружим примерно здесь…

— Сколько от нас до шоссе?

— Километра три.

— Все четыре будут, — возразил бригадный инженер.

— Смотря где. Я сказал: примерно…

— А где Блюхерхютте, о котором говорил проводник? — осведомился Бальян.

— А вот… ты же смотришь прямо на него!

— Совсем рядом.

— Есть еще вопросы, товарищ Эренбург? — доброжелательно-насмешливо спросил майор Столяров.

Все засмеялись.

— Скажете… Эренбург, — вконец смутился Бальян.

— Ничего, Гера, — командир отряда дотронулся до его руки. — Пусть это будет нашим общим пожеланием на будущее!

— Спасибо, — ответил Бальян, чувствуя, как у него пылают щеки. — Подождите, мне еще не все ясно…

— Ну давай спрашивай!

— Где тут — я чего-то не вижу ее — дорога на Гросс-Кирстен? спросил он, шаря близорукими глазами по карте.

— На картах ее нет,— сказал майор Столяров.— проводник уверяет, что она проложена недавно и начнется где-то за Блюхерхютте…

Гросс-Кирстен был последним населенным пунктом перед Одером. Именно оттуда им, согласно приказу комкора, надлежало совершить бросок на западный берег и захватить плацдарм, нацеленный на важнейшие коммуникации противника, в частности на город Вайсенберг с его шоссейными дорогами и железнодорожной станцией.

— А сколько отсюда до Одера? — задал свой последний и главный вопрос Бальян.

— Тридцать пять по шоссе.

— Совсем немного, — усмехнулся капитан Федотов.

— Все-таки половину пути прошли, — простодушно порадовался замполит.

Майор Столяров сложил карту и сунул ее за пазуху.

Еще добрых полчаса петляла дорога по ночному лесу, держась на значительном расстоянии от вражеских колонн. Затем она снова почти вплотную подошла к шоссе, возвестившему о своей близости четким и раздельным грохотом проходивших танков. То и дело вспыхивали и играли в набегающих конусах света падающие снежинки, крупные и мохнатые. Но сейчас разведчики вели себя крайне осмотрительно — едва Миша Дмитриев просигналил: «Вижу противника!», майор Столяров сразу остановил колонну. И немедля послал в разведку на вездеходе Наследничка, который вместе с водителем быстро переоделся в немецкую военную форму (несколько ее комплектов разведчики всегда имели при себе на бронетранспортерах). Вернулся он скоро, минут через десять. Доложил, что в километре отсюда, еще по эту сторону шоссе, начинается какой-то населенный пункт. Видимо, Блюхерхютте. Можно было бы проехать и дальше, но кругом полно немцев, как пеших, так и на машинах. Все забито танками, самоходками, артиллерией. Насчет дороги на Гросс-Кирстен, которая больше всего интересовала участников рейда, Наследничек тоже не сообщил ничего утешительного. Оказалось, что немцы, отходя, посбивали все дорожные указатели и таблички — этим самым, что ли, пытались затруднить продвижение Красной Армии. Так что определить с ходу, которая из двух встретившихся Наследничку проселочных дорог на Гросс-Кирстен, ему не удалось. Правда, на одной из них, что поближе, он увидел вдалеке возившиеся в снегу темные фигурки людей и, естественно, подумал, не устанавливают ли мины. Но была ли эта дорога на Гросс-Кирстен или какая-нибудь другая, он не знает. Командиру отряда ничего не оставалось, как выслать новую разведку. На этот раз решил прокатиться сам Миша Дмитриев. Надев немецкую меховую тужурку и нахлобучив на голову немецкий шлем, он аккуратно запахнулся в трофейную плащ-палатку и сел за руль. Рядом усадили совсем павшего духом шлензака. Майор Столяров предупредил его: если он хочет вернуться к жене и детям, при встрече с гитлеровскими солдатами отвечать, что едет к своему главному лесному начальству за дальнейшими распоряжениями.

Потянулись минуты напряженного мучительного ожидания. В памяти разведчиков еще свежи были волнения и страхи за Мишу Дмитриева и ребят, которые вчера также забрались в логово врага. У них было нелегкое задание снять сильную охрану моста на подступах к городу Чарны. Воспользовавшись темнотой, Дмитриев, Наследничек, Гаецкий, Абдуллаев и еще трое разведчиков незаметно подобрались к караульному помещению и без единого выстрела одержали верх над застигнутыми врасплох гитлеровцами. Правда, двое пытались выскочить в окно, но Гаяз Абдуллаев так брякнул их головами друг о друга, что оба грохнулись без сознания. Остальные в ужасе глядели на квадратного черного человека с пудовыми кулаками, который, как им казалось, искал новые жертвы. «Одолжив» у разводящего и двух солдат немецкую форму и быстро переодевшись в нее, Дмитриев, Гаецкий и Наследничек спокойным и неторопливым шагом направились к мосту, на котором у пулеметов виднелись темные силуэты часовых. Только начинало рассветать, и подходивших разведчиков немцы приняли за смену. Свою ошибку они обнаружили, когда было уже поздно. Сверкнули ножи, ударила очередь, и несколько вражеских трупов полетели вниз головой с моста. Дорога на Чарны была свободной…

Конечно, ребятам здорово повезло. Заявись они на четверть часа позже, и им пришлось бы иметь дело со всей охраной моста: одни бы как раз заступали на дежурство, другие сменялись. А так большую часть гитлеровцев разведчики обезоружили еще спящими.

За те сорок минут, пока в воздух не взлетели зеленые ракеты, означавшие успешное выполнение задания и открывавшие танкам дорогу на город, майор Столяров, тревожась за исход операции и за своих любимцев, незаметно для себя съел три круглые плитки горьковатого трофейного шоколада, которые ему молча подсовывал верный ординарец.

Впрочем, и на этот раз с Мишей Дмитриевым ничего случилось. Но вести, которые он сообщил, были из рук вон плохи. Да, это была та самая дорога на Гросс-Кирстен, шлензак узнал ее моментально. И она действительно вовсю минировалась немецкими саперами.

Доложив об этом командиру отряда, Дмитриев помог выбраться из машины проводнику, у которого то ли от страха, то ли от сильного нервного напряжения плохо слушались руки и ноги. Хотя за ним никакой вины не было (не мог же он знать, что делается на дорогах чужого лесничества), он не ожидал для себя ничего хорошего от предстоящего разговора.

— А теперь, пан лесничий, припомните хорошенько, есть ли еще дорога на Гросс-Кирстен? — спросил майор Столяров.

— Пане офицеже, венцей не ма дроги, — страдальческим голосом ответил тот. — Венцей не ма дроги. Тылько ландштрассе! Тылько ландштрассе! (Пан офицер, больше нет дороги. Больше нет дороги. Только шоссе! Только шоссе!)

— Товарищ майор! Я не верю ни одному его слову!— ворвался в разговор лейтенант Лыткин. — Дайте я с ним поговорю!

— Подожди, — остановил его Столяров.

— Да вы только поглядите на него! — горячился тот. — Завел нас, а теперь рад, сволочь!

— Не шебутись, Петрович!

— Да, на Ивана Сусанина он мало похож,— в ироническом тоне поделился с Бальяном своим впечатлением о шлензаке лейтенант Панкратов.

— Зачем пустая болтовня? Сусанин-Мусанин! — услышав их разговор, сердито обернулся к ним командир противотанковой батареи лейтенант Гогичейшвили. — Я так понимаю: есть что сказать — скажи, нечего сказать — молчи!

— Слушаюсь, товарищ командир! — дурашливо козырнул Панкратов. — Может быть, будут еще указания?

Гогичейшвили зло стегнул взглядом по насмешливому лицу командира автоматчиков, но ничего не сказал: все-таки они были на равных должностях — один комбат другой ротный.

«Что же будем делать?» — потерянно подумал Бальян. И вдруг как с неба на него свалилась строчка будущего очерка о рейде: «Были у разведчиков три добрых союзника: лес, ночь и непогода. И вот один из них — лес — неожиданно отказал им в содействии».

Но, подумав так, тотчас же одернул себя: нашел время заниматься сочинительством.

Случилось самое страшное — отряд очутился в западне, из которой не существовало выхода. У них даже не было времени на поиски новых лесных или проселочных дорог: через три, максимум четыре часа они должны доложить комбригу о форсировании Одера и захвате плацдарма. Да и где эти неведомые лесные и проселочные дороги? Похоже, зная любовь русских к неожиданным обходам, немцы с присущей им основательностью заткнули все щели, через которые могли просочиться передовые отряды противника. О том же, чтобы не выполнить приказа, не могло быть и речи.

В полнейшей растерянности стояли командиры, окружив майора Столярова.

И вдруг по ним полоснул слабый, но все-таки достаточно яркий свет фар. Перед Бальяном промелькнуло напряженное, со вздувшимися жилами на лбу лицо Дмитриева. Широкое и скуластое, оно то погружалось в темноту, то снова освещалось скупыми и беглыми лучами. Бальян успел заметить, что Миша все время переводил взгляд с шоссе, по которому проносились машины, на часы.

— Главное — разрывы между колоннами! — бросил ему майор Столяров.

— В среднем от трех до пяти минут, — сообщил Дмитриев.

— Риск — благородное дело, а, комиссар? — обратился командир отряда к замполиту.

— Страшновато, — чистосердечно признался тот. — Ведь если поймут, что за колонна, навалятся скопом — одно мокрое место останется…

По спине Бальяна побежали мурашки. Только сейчас до него дошло, что задумали майор Столяров и Дмитриев. И поразило, что начальнику разведки и его командиру взвода эта мысль пришла в голову одновременно И независимо друг от друга.

— Да, такое тоже не исключается, — спокойно согласился командир отряда.

— Но, как я понимаю, другого выхода у нас нет,—жалобно произнес Кузнецов.

— Чего нет, того нет…

— Товарищ гвардии старший лейтенант, — успокаивающе сказал замполиту Миша Дмитриев, — фрицам даже в голову не придет!

— Вам с майором виднее,— глухо отозпялея Кузнецов.

— Ничего, прокатимся с ветерком! — весело и жестко вставил старший лейтенант Булавин.

— Есть упоение в бою и бездны мрачной на краю! — опять с легкой ироничностью шепнул своему соседу лейтенант Панкратов. Строчки эти были Бальяну хорошо знакомы, но откуда они, из какого произведения Пушкина, он так и не смог по-быстрому вспомнить. Что другое, а памятью на стихи он никогда не отличался. Забывал даже то, что старательно вызубривал…

— Ну что ж, — помедлив, произнес майор и уже иным, властным голосом сказал: — Слушай приказ. По моему сигналу отряд быстро, буквально за несколько минут, выходит из леса и вклинивается между вражескими колоннами. Для обмана противника впереди пойдут бронетранспортеры — мой, Дмитриева и Валиева, позади — Глотова и Гудима. Я буду на головной машине. Чтобы не выделяться, идти будем с включенными фарами… А в остальном порядок движения колонны тот же. Прошу передать личному составу — ни слова по-русски. И всем снять звездочки на головных уборах и погоны… Есть вопросы?

— Нет, — с непонятным смешком ответил командир танковой роты.

— Почему нет? Есть вопрос, — заявил Лыткин.

— Ну что, Петрович? — посмотрел в его сторону майор Столяров.

— Я думаю, совсем не лишним будет запросить мнение командования бригады.

— А зачем? Какая в этом необходимость?— сказал начальник разведки. — Я и без запроса знаю, что ответит полковник.

— И что же он ответит? — сбрасывая рукавом полушубка снег с лица, спросил Лыткин. — Интересно!

— Что? Ответит: действуйте по обстановке, но чтоб к утру быть за Одером… Другого ответа не будет… Ясно, товарищи?

— Ясно! — ответил лейтенант Панкратов.

— По машинам! — приказал командир отряда

— Товарищ гвардии майор, а с проводником как быть? — спросил Дмитриев, кивнув головой на усатого шлензака, переминавшегося с ноги на ногу на обочине.

— С ним? Придется взять с собой!

— Ясно… Прошу пана! — предложил проводнику подняться в командирский «майбах» Дмитриев.

Тот метнулся к командиру отряда.

— Пане офицеже! Вы же дали слово хонору… Дер еренворт!.. (Честное слово!) отпустить меня! — горько упрекнул он Столярова.

— Отпущу, но потом, как выйдем к Одеру!

— Цо он муви? (Что он говорит?) — не понял шлензак, озираясь.

Веденеев перевел, добавив от себя, что пан майор своего обещания не нарушил. А вот пан лесничий подвел всех: обещал провести отряд до хорошей дороги, а где она, эта хорошая дорога? Шоссе? Так они и без него добрались бы до шоссе!

Короче говоря, пан майор просит пана лесничего еще немного побыть с отрядом, провести его к Одеру. Ведь в конечном счете он знает здешние дороги лучше, чем они. Даже в соседних лесничествах. «С этим, надеюсь, пан лесничий согласится?» — заключил бывший доцент по-русски — словно ставил точку в затянувшемся научном споре.

Солдаты и офицеры заняли свои места. Колонна не спеша и осторожно подтянулась к шоссе. Теперь, когда неприятельские машины одна за другой вырывались из-за ближнего поворота, яркий свет фар слепил участникам рейда глаза. С командирского бронетранспортера, остановившегося всего в каких-нибудь пятидесяти метрах от обочины и защищенного от вражеских взглядов лишь несколькими рядами сосен, дорога просматривалась чуть ли не до второго — дальнего — поворота. Вернее, видна была не сама дорога, а ползущие по ней огни. Вдалеке мутные и слепые, они постепенно набирали яркость и только здесь, в двухстах-трехстах метрах от отряда, вовсю кромсали вьюгу прямыми и острыми лучами. Но и им было не под силу заметить небольшую колонну, которая затаилась и замерла в ожидании сигнала за широкой снежной завесой.

Одна немецкая колонна сменялась другой, но интервалы были слишком малы, чтобы быстро и незаметно вклиниться в них.

Но все-таки дождались. Почти семнадцать минут тянулись какие-то тылы. Но вот наконец прошел последний грузовик, накрытый брезентовым тентом и битком набитый гитлеровцами. Примерно в трех километрах буравили ночь фары новой танковой колонны. В распоряжении участников рейда оставалось самое большее минут десять-пятнадцать. Медлить было нельзя.

— Передать по колонне!.. Дистанция между машинами десять метров!.. Вперед! — приказал майор Столяров.

Бронетранспортер перевалил через кювет и выехал на шоссе. Сердце у Бальяна бешено колотилось. Он до боли сжал локоть стоявшего рядом замполита.

Не замедляя хода, командирский «майбах» двинулся следом за вражеским грузовиком. За ним выскакивали из леса и сворачивали на дорогу и другие машины отряда. Вскоре вся колонна, включая «санитарку» и замыкающие бронетранспортеры Глотова и Гудима, неслась по шоссе к мелькавшим впереди огням Блюхерхютте…

Глава седьмая

1

Теперь головной «майбах» шел в каких-нибудь тридцати-сорока метрах от грузового «штеера» с немецкими солдатами. Хотя майор Столяров никому ничего не растолковывал, Бальян мигом понял его замысел: со стороны обе колонны — наша и противника —должны выглядеть как одна. Особенно это важно там, на улицах Блюхерхютте, где они будут как на ладони. Уже отсюда видно, как покачиваются на столбах электрические лампочки и светятся окна в некоторых домах. И это не считая прямо-таки потоков света, расточаемых фарами машин. Да первый же встречный немец, увидев знакомые силуэты русских тридцатьчетверок и американских «доджей», переполошит весь городок. Поэтому одна надежда У них — слиться с вражеской колонной, слиться настолько, чтобы никому и в голову не пришло их разглядывать. Не проявляли же любопытства солдаты, набившиеся в кузове грузовика! Как сидели молча, подмяв воротники шинелей, закутавшись в шарфы и плащ-палатки, накинув на себя одеяла, так и продолжали сидеть, хотя расстояние между ними и неизвестно откуда появившейся колонной резко сократилось. Будь они немного повнимательней, возможно, что-нибудь и заподозрили. Но мысли у них, по-видимому, были слишком далеко — обычные, заторможенные, буксующие солдатские мысли о еде сне и тепле. И, наверное, еще рады, что унесли ноги оторвавшись от русских, как они думали, на многие десятки километров. Временами казалось, что если эти сильно мерзнущие и жалковатые на вид немецкие солдаты и думают о реванше за Одером, то без особого энтузиазма Но это, как понимал Бальян, могло быть и обманчивым впечатлением.

Впрочем, солдатские мысли — солдатскими мыслями, а плохая видимость — плохой видимостью. По-прежнему все вокруг было окутано ночной дымкой и без передышки валил снег. Хорошо ли, плохо ли, но они все-таки укрывали отряд. Правда, ему уже недолго находиться под их общей защитой. Через считанные минуты его вынесет вслед за немецкой колонной на просматриваемые со всех сторон улицы Блюхерхютте.

От внутреннего напряжения, растущего по мере приближения к городку, у Бальяна то и дело перехватывало дыхание. Как всегда в минуты опасности, он молча взывал к маме. Он знал, что она и днем и ночью думает о нем и молится. И в глубине души считал, что эти ее материнские молитвы не раз спасали ему жизнь. Спасут, возможно, и сейчас.

Порою ему казалось, что все дело в письме мамы, в первом ее письме на фронт, которое он украдкой целовал всякий раз, когда возникала смертельная опасность. В том месте, где Бальян прикасался губами, бумага со временем пожелтела, и слова, написанные простым карандашом, стерлись. Да и не было необходимости перечитывать письмо. Он знал его наизусть. «Дорогой мой сынок! — писала мама. — Милый мой, не знаю, дойдет ли мое письмо к тебе. Но мои мысли и мое сердце полны тобою. Мой страх очень велик за тебя. Молю судьбу, чтобы ты и твой отец перенесли подстерегающие вас опасности спокойно и благополучно, чтобы я могла еще встретиться с вами. У меня нет слов больше, мое сердце рвется к вам, но в одном я твердо уверена, что мы встретимся еще и вспоминать будем вместе дни тревоги и страха. Сын мой, целую тебя традиционно три раза на счастье, и верь, что везде тебя будет защищать судьба и беззаветная любовь матери. —И дальше стояло как заклинание: — Целую, целую, целую. Мама…»

Стремительно надвигался городок… Пора! Отвернувшись в сторону, Бальян достал из нагрудного кармана комсомольский билет, в котором было спрятано мамино письмо. Покосившись на соседей и увидев, что им не до него, быстро вынул и приложил к губам бумажный треугольник. И долго, может быть целых две-три секунды, закрыв глаза и затаив дыхание, не отнимал его. Словно прижался к маминой руке — шелковистой и шершавой… Успел вовремя. Только спрятал свой талисман, как справа от шоссе замелькали какие-то темные строения. По всей видимости, это были или воинские казармы, или тыловые склады. Редко-редко где светилось окошко. В одном из них Бальян увидел едва шевелившиеся человеческие фигуры. Что они там делали, он не успел разглядеть.

«Только бы пронесло! Только бы не заметили!» — стучало в висках. Страшно подумать, как много нужно, чтобы им повезло, сколько должно быть для этого счастливых случайностей.

Похоже, что те же мысли одолевали и остальных участников рейда. Во всяком случае, никто, ни один человек не нарушал гнетущего, напряженного молчания.

Молчал и майор Столяров, неподвижно стоявший рядом с водителем.

Обе слившиеся в одну колонны быстро втягивались в центр Блюхерхютте с его жилыми домами, где скудно, а где обильно проливавшими из окон электрический свет, с его довольно частыми уличными фонарями, подслеповато, но все-таки зряче глядевшими сквозь нескончаемое мерцание снежинок. То и дело выпускали длинные щупальца лучей фары машин и танков.

Всякий раз, когда свет падал на их колонну, шедшую уже с погашенными огнями, у Бальяна обрывалось сердце. Затем на какое-то мгновение наступало облегчение. Облегчение неполное, с недоумением: что они, слепые, что ли, немцы? Нет, так долго продолжаться не может!

А потом и вовсе стало страшно, как в тяжелом, неодолимом сне. Из особняков, мелькавших по сторонам, без конца выбегали и сновали взад-вперед вооруженные гитлеровцы. У штабов, которые занимали лучшие дома, с автоматами на груди стояли часовые. К походным кухням с поднимавшимся дымком тянулись длиннющие очереди солдат с котелками. Прямо в десятке метров от колонны прошагал взвод панцергренадеров — немецких мотострелков.

Кое-кто из немцев даже проводил их машины внимательным взглядом. Или это, может быть, только показалось вконец перетрусившему Бальяну?

И надо же, что именно теперь немецкая колонна замедлила ход. Только бы не остановилась! В этом случае они должны будут или последовать ее примеру, или, что не менее рискованно, попробовать на виду у всех объехать. Который из двух вариантов лучше, сразу и не сообразишь. Каждый имеет свои плюсы и минусы.

Что думал по этому поводу майор Столяров, Бальян конечно, не знал и не решался сейчас спрашивать.

Между тем машины уже двигались с такой скоростью, что можно было не торопясь спуститься на дорогу и так же не торопясь вернуться на свое место.

Но двигались, не останавливались…

И вдруг Бальян почувствовал, как постепенно уходит страх. Теперь он уже с меньшей опаской поглядывал по сторонам и с облегчением думал о том, что не так страшен черт, как его малюют. То, чего он больше всего боялся — чтобы не встала шедшая впереди колонна, — угрожало их отряду все меньше и меньше.

Окончательно страх пропал у Бальяна, когда какой-то немец решил перебежать дорогу перед самым носом головной машины. Еще мгновение, и он бы угодил под гусеницы.

— Ду… думмкопф! (Ты… олух!) — заорал на него майор Столяров.

И тот пулей перелетел на другую сторону и ни разу не оглянулся.

Интересно, как там у Веденеева, перебравшегося по просьбе майора на замыкающий бронетранспортер Гудима? Так же шпарит по-немецки? Впрочем, это было предусмотрено с самого начала, то есть с того момента, как отряд свернул на шоссе: на стыках с неприятельскими колоннами должны находиться люди, хорошо знающие немецкий язык. Подумал майор Столяров еще и о том, чтобы на всякий случай рассредоточить свой импровизированный штаб: капитан Федотов пересел к саперам, а контрразведчик к артиллеристам, из которых он знал шапочно только лейтенанта Гогичейшвили и с которыми хотел поближе познакомиться. Из офицеров при начальнике разведки остались лишь старший лейтенант Кузнецов да Бальян.

Всего десять минут тащился отряд по улицам Блюхерхютте. Но показалось — целую вечность. Когда же наконец участников рейда снова поглотила долгожданная темнота, у них словно гора с плеч свалилась. Но и сейчас тьма была относительная: по-прежнему стелили перед собой световую дорожку ползущие впереди и сзади неприятельские колонны. Да и сумерки заметно поредели. Крадучись подбирался рассвет…

2

Прямо за трансформаторной будкой, которой кончался Блюхерхютте, немецкая колонна резко прибавила скорость. По огням, мелькавшим далеко впереди, было видно, что пробка окончательно рассосалась и движение возобновилось на всем видимом протяжении дороги. Как и прежде, головной «майбах» майора Столярова шел вплотную к «штееру». Тридцать-сорок метров, которые постоянно разделяли их, со стороны, как это все могли убедиться еще в городе, казались обычным интервалом между машинами. Давно спало напряжение, вызванное опасной близостью с вражескими солдатами, дремавшими в грузовике. Вроде бы даже привыкли к ним, уже не пялили на них все время глаза.

Радовала разведчиков и скорость, которую развили обе колонны. Бальян заглянул через плечо водителя на спидометр. Стрелка покачивалась между тридцатью и тридцатью пятью километрами.

— Ман зольте иммер зо фарен! — воскликнул довольный майор Столяров.

И хотя из пяти немецких слов, произнесенных начальником разведки, Бальян вспомнил только одно: «фарен», смысл сказанного мигом дошел до него: «Всегда бы так ехать!»

— Зо, зо! (Так, так!) — подхватил он понравившееся ему коротенькое незнакомое словечко.

— Вер райтет зо шпет дурх нахт унд винд, ес ист дер фатер мит зайнем кинд! («Кто скачет, кто мчится под хладною мглой? Ездок запоздалый, с ним сын молодой…» («Лесной царь» Гёте, в переводе В. Жуковского)) — неожиданно, осмелев, продекламировал старший лейтенант Кузнецов.

Бальян обрадовался: когда-то в школе он учил эти стихи. Но кто их написал — Гёте, Шиллер или Гейне, — он не помнил.

Майор Столяров хмыкнул, сказал вполголоса:

— Вот именно… вер райтет зо шпет дурх нахт унд винд… Прямо в точку!

— Ком хер, шнель, линкс, рехтс, хенде хох! (Иди сюда, быстро, влево, вправо, руки вверх!) — одним духом выпалил Тонечка, чье знание языка противника было почерпнуто исключительно из частого общения с «языками».

— Морген, морген, нур нихт хойте, заген алле фауле лойте! (Завтра, завтра, только не сегодня, говорят все лентяи!) — выкрикнул известное всем школьникам мира, изучающим немецкий язык, изречение Наследничек.

— Гитлер швайн и Геббельс швайн! (Гитлер свинья и Геббельс свинья!) — внося свою долю в общую копилку, подал голос сквозь дрему приткнувшийся в уголку на сиденье Боря Коноваленко.

Словом, устроили бесплатное представление, разыграли с подветренной стороны галдеж по-немецки. Шлензак, для которого немецкий был вторым родным языком, кажется, ничего так и не понял. Во всяком случае, вид у него был растерянный.

Из-за быстрой езды мокрый и липкий снег больно хлестал по лицу, залеплял глаза, щеки, подбородок, проникал за ворот шинели, облачал всех — успевай только стряхивать! — в свои свежие и белые наряды. Водитель все время сметал с приборов обильные хлопья…

Если так ехать и дальше, то через полтора-два часа они будут на месте. Правда, там им ничего не светит — но это уже другой вопрос. Только сейчас Бальян осознал, сколько усилий затрачивал командир отряда во время лесных плутаний, чтобы скрыть от всех свое нетерпение, оставаться внешне спокойным. И как благотворно действовали на окружающих его хладнокровие и умение владеть собой.

Прошло минут двадцать — двадцать пять, и вдруг идущая впереди колонна замедлила ход. Все, кто был в головной машине, обеспокоенно переглянулись: что бы это значило? Огни вдалеке едва ползли. Но вот первый из них прекратил движение, растерянно заметался. На него надвигались, наплывали еще огни. Они то вспыхивали, то гасли, то тянулись куда-то в сторону. Одна за другой останавливались вражеские колонны, будоража ночь всплесками света, беспокойными и нетерпеливыми.

Скорее всего, образовалась новая пробка.

Через несколько минут очередь дошла и до них. С грузовика посыпались на дорогу солдаты. Тут же, не отходя от машины, справили малую нужду и, немного поразмявшись, полезли обратно. Лишь двое… нет, теперь уже один не торопился забираться наверх. Укрывшись от порывов метели под задним бортом, он снял перчатки и сунул их за ремень. Затем запустил руку за пазуху. Ага, решил покурить в одиночестве. Так и есть. Достал сигарету и, наклонив голову, принялся шарить по карманам. Не найдя спичек, помедлив, крикнул что-то своим. Но те или не расслышали, или пренебрегли его просьбой. Он опустил глаза и неожиданно уперся взглядом в стоявший неподалеку «майбах». Вынув изо рта сигарету и спрятав ее в рукав, немец решительным шагом двинулся к «соседям»…

Сердце у Бальяна екнуло. Вот и кончилось их везение. Положение у них — хуже не придумаешь. Даже с немцем этим ничего нельзя сделать: тут же увидят с грузовика. Неужели из-за какого-то поганого фрица, которому вдруг приспичило покурить, им придется вступить в бой и не выполнить задания командования? И что самое страшное — подвести всю бригаду, а может быть, и корпус? Конечно, дорогой ценой заплатят гитлеровцы за свое любопытство. Шесть танков и пять бронетранспортеров без особого труда справятся с полсотней грузовиков. Но стоит только противнику подтянуть механизированные части, находившиеся поблизости, — достаточно лишь танкового батальона, — и от их головного отряда останется одно воспоминание.

Майор Столяров быстро обернулся к обоим — Бальяну и замполиту, — сделал знак рукой: «Присесть!» В одно мгновение они опустились на сиденье. Там уже пристроился Зимин, державший на коленях укутанную брезентом рацию — оберегал от толчков и сырости. За ним, опасливо поглядывая на разведчиков, замер его помощник.

Наследничек, Коноваленко и Тонечка белыми изваж пнями застыли у пулеметов. В своих маскировочных костюмах они вполне могли в сумерках сойти за немцев. Не то что Бальян, Кузнецов и радисты, которых выдавала форма…

Теперь Бальяна мучило беспокойство: а вдруг гитлеровец заметил их исчезновение? Не покажется ли ему это подозрительным?

И тут они услышали приглушенную скороговорку Столярова, обращенную к шлензаку:

— Ес ист мьоглих, дас зи ан унзерем гешпрех тайльнемен! Меркен зи дас: вир зннд айне зондеркоммадо дер руссишер бефрайунгсармее. Власовцы. Ферштеен зи? (Возможно, вы примете участие в нашем разговоре! Запомните: мы специальная команда Русской освободительной армии. Власовцы. Понимаете?)

— Яволь, герр майор! (Так точно, господин майор!)

— Унд зи зинд унзер дольметшер! (И вы наш переводчик!)

— Яволь, герр майор!

— Вен зи унс ферратен, бекоммен зи ди ерсте кугель! Ир лебен ист ин ирен хенден! (Но если выдадите нас, первая пуля вам. Ваша жизнь в ваших руках!)

— Яволь, герр манор!

Уже были слышны близкие шаги немца, заметно смягченные свежим и мокрым снегом.

Из короткого и быстрого разговора командира отряда с проводником Бальян понял лишь то, что майор решил выдать их всех за власовцев. Хотя, может статься, это была единственная возможность отвести от себя подозрение, Бальяна все-таки-здорово покоробило от одной только мысли, что они вынуждены принять такую личину. Но в то же время поражала неожиданность, с которой начальник разведки решился на это. Видимо, в последнюю минуту он осознал, что значительно больший риск таило в себе первоначальное намерение прикинуться немцами. В этом случае даже самый неразвитый и тупой солдат вермахта с легкостью разоблачит их. А так они специальная диверсионная команда Русской освободительной армии. РОА. Нечто чужое и малопонятное…

За несколько шагов немец насмешливо поприветствовал их:

— Вилькоммен ин дер хаймат! (С прибытием в родные края!)

— Вилькоммен, камерад! (С прибытием, приятель!) —ответил майор Столяров

— Хабен зи айнен цюндер? (У вас есть зажигалка?)

— Битте! (Пожалуйста!) — командир отряда подал немцу свою знаменитую трофейную серебряную зажигалку.

— Данке шон! — поблагодарил солдат и прикурил. — Прима! (Большое спасибо! Первоклассная вещица!) — восторженно отозвался он о зажигалке.

— Айн гешенк дер гелибтен! (Подарок любимой!)

— О! — с деланным восхищением произнес немец и чмокнул губами зажигалку. — Айн брюдерлихер кус фон мир! (О! От меня ей братский поцелуй!) — и вернул ее майору Столярову.

— Их виль ес аусрихтен, ганц бештимт! (Передам непременно!) — ответил тот.

Сделав пару глубоких затяжек — легкий аромат сигареты добрался даже до скорчившегося на сиденье Бальяна — солдат спросил:

— Хе, камерад! Вохер комст ду? Аугеншайнлих, айн ойстеррайхер? Зер айгентюмлих ист дайне ауешпрахе! (Эй, приятель! Ты сам откуда? Видимо, австриец? Уж очень своеобразное у тебя произношение!)

— Их бин аус Вестукраине! Хаст ду гехьорт—фон дер штадт Лемберг? (Я родом с Западной Украины! Слышал такой город — Львов?)

— А… Лемберг! Зеен вирст ду ин ни мер! (А… Львов! Теперь ты больше его не увидишь!)

— Вер кан виссен? Вер вайс? Дер фюрер хат гезагт, дас вир нох видеркоммен! (Как знать? Как знать? Фюрер сказал, что мы еще вернемся!)

— Альс гефангене! (В качестве пленных!) — зло сказал немец.

— Хюте дих, ду вирст нох мит гестапо цу тун габен! (Смотри, как бы тебе не пришлось иметь дело с гестапо!)

— А… шайзе! — выругался солдат и, уже удаляясь, крикнул: — Аус бальдигес видерзеен ан дер Одер, камерад! (А… дерьмо!.. До скорой встречи на Одере, приятель!)

Вскоре впереди чуть слышно и непонятно затараторили по-немецки. По-видимому, солдат уже вернулся к своим.

От напряжения у Бадьяна пересохло во рту. С грехом пополам, но он все-таки понял, что в последнюю минуту майор Столяров почему-то раздумал приплетать власовцев.

— Не было необходимости, — объяснил тот, когда спустя какое-то время Бальян спросил его об этом — Да и язык, честно говоря, как-то не поворачивался сказать.

Зато потом, еще долго, пока не тронулась немецкая колонна, они с опаской поглядывали на «штеер», высматривали, нет ли там каких признаков беспокойства. Но все было тихо-мирно. Лишь одни раз, когда вернувшийся немец, видимо, что-то сказал о них, сидевшие у заднего борта солдаты лениво посмотрели в их сторону и уже больше интереса не проявляли…

3

И снова отряд в пути. Но сейчас он двигался почти вдвое, втрое медленнее, чем полчаса назад, когда перестук многих десятков гусениц, молотивших шоссе, сливался в один сплошной неумолчный грохот. Десять километров в час была та скорость, которую скрепя сердце положили себе разведчики на продвижение в лесу. Двигаться же такими темпами по шоссе было не в пример обиднее. Однако несмотря на широкое полотно дороги, они не могли — чтобы невзначай не выдать себя — обгонять идущие впереди машины. Вот и приходилось тащиться черепахой между неприятельскими колоннами.

А тут в скором будущем ждало их новое испытание. Следующим за Блюхерхютте на карте стоял городок Драхенфельс. Проводник охотно выложил все, что знал о нем. Пять тысяч жителей. Железнодорожная станция. Угольные шахты. Старинный собор! И уже совсем доверительно сообщил, что там у него есть родственники. Дочь от первого брака, с семьей. Если бы панове, в заключение пошутил шлензак, так не спешили за Одер, можно было бы заехать в гости. «Когда-нибудь заедем!» — пообещал майор Столяров.

— Унзере абреде блайбт ин крафт, —тем не менее предупредил он поляка. — Зи зинд айн дольметшер дер зондеркоммандо дер руссишер бефрайунгсармее. Дас ист ауф алле фелле. Маг зайн, дас дас дилер ньотиг зайн вирд! (Наш уговор остается в силе. Вы переводчик специальной диверсионной команды Русской освободительной армии. Это на всякий случай. Может, снова не понадобится!)

— Яволь, герр майор! — послушно ответил тот.

Возможно, рассуждал Бальян, подобный камуфляж и впрямь единственный способ с наименьшим риском добраться до Одера… Конечно, и в этом случае никто не может гарантировать им полную безопасность. И одеты они не как власовцы, и большинство боевых машин в колонне не состоит на вооружении немецкой армии. Но те сомнения, которые могут возникнуть у гитлеровцев, будут быстро рассеяны, как только они узнают, что встреченная ими подозрительная часть — всего лишь перебежчики от русских, живущие в чужом стане по каким-то особым, получившим санкцию сверху предписаниям. Настоящие подозрения насчет принадлежности их к РОА могут появиться лишь у командиров высокого ранга или контрразведчиков, которым по должности положено знать о власовцах больше, чем простым гитлеровским солдатам и офицерам.

— Леша! — подозвал майор Столяров Наследничка. — Прокатись-ка на вездеходе вдоль колонны, предупреди всех, что отныне мы не сыны Родины, а власовское отродье. Пусть так и отвечают на стоянках!

— Цу бефель! (Слушаюсь!) — сверкнул тот своими смеющимися глазами.

Бронетранспортер слегка притормозил, и разведчик легко спрыгнул на ходу. Трофейный вездеход, следовавший за командирским «майбахом», выехал из колонны и, взяв Наследничка, устремился в хвост. Бальян озадаченно глядел вслед удалявшейся машине. Наследничек пролетал мимо бронетранспортеров, танков, «доджиков» с противотанковыми пушками, «студебекеров», не замедляя скорости и не передавая приказания. Надо отдать должное Бальяну, догадка осенила его прежде, чем разведчик повернул назад: двигаясь от хвоста к голове колонны, он сможет предупредить всех, не задерживая движения отряда. Бальян подумал, что на месте Наследничка он бы ни за что не сообразил этого.

Минут через десять Наследничек вернулся и доложил о выполнении приказа.

— Ну и как народ? — поинтересовался майор Столяров.

— Матерятся,— смущенно признался разведчик.— А Степка Глотов на себе маскхалат рвать стал: чтобы я, советский солдат, всякой паскудой прикидывался!

— Ну ничего, пусть отведет душу.

— Товарищ гвардии майор, интересно,— вдруг спросил Бальян,— власовцы по-прежнему матерятся по-нашему или уже отвыкли, по-немецки ругаются?

— Я думаю, единственное, что у них осталось русского, — ответил тот, — так это мат…

Драхенфельс вывалился из темноты внезапно: его загораживал густой придорожный лесок. В отличие от Блюхерхютте, он находился по одну — правую — сторону шоссе и весь был пронизан огнями.

Подъезжая к городку, немцы совсем убавили скорость.

— Сократи-ка еще дистанцию! — приказал водителю манор Столяров.

«Майбах» зачастил гусеницами. Интервал между ним и «штеером» уменьшился почти вдвое.

Из кузова им приветливо помахал рукой знакомый немец.

Столяров ответил тем же…

— Вас ист лос? (Что случилось?) — озадаченно спросил замполит, присев на скамейку — спасался от близких немецких взглядов.

Вначале Бальян хотел последовать его примеру, но тут же раздумал — просто отступил в правый дальний угол «майбаха», точно рассчитав, что там он не будет виден с немецкой машины…

Драхенфельс лежал перед ним как на ладони. Бальян видел, как неприятельские колонны одна за другой сворачивали с прямого шоссе и углублялись в освещенный фарами лабиринт улиц.

На фоне просветлевшего неба отчетливо выделялся силуэт командира отряда.

Шофер поднял голову, вопросительно посмотрел на майора Столярова.

Тот сделал знак: «Следовать за грузовиком!»

— Варум? — встрепенулся старшин лейтенант Кузнецов. — Варум рехтс? (Зачем? Зачем вправо?)

— Айн умвег. Дурх ди штадт! (Объезд. Через город.) —ответил майор Столяров и тихо добавил по-русски: - На шоссе, смотри, хоть шаром покати!

И в самом деле на шоссе было голо, как в поле. Только где-то очень далеко впереди какие-то машины прокладывали себе в незатихающей ночной метели туннель из света.

—Я думаю, разрушен мост, — высказал предположение майор Столяров.

Бальян вспомнил: на карте, сразу за Драхенфельсом, был обозначен мост через какую-то речушку. До чего быстро сориентировался командир отряда! Теперь-то ясно: сверни в город одна или две вражеские колонны, еще можно было бы допустить, что немцы хотят лишь перевести дыхание — отдохнуть и обсушиться в теплых городских квартирах. Но совсем другое дело, когда туда направляются, оставляя шоссе слева, все до единой машины противника. Тут и ребенок сообразит, что впереди нет проезда. Ребенок сообразит, а они со старшим лейтенантом Кузнецовым задумались. А ведь так и тянуло продолжить движение по опустевшей, ставшей вдруг безопасной дороге. Но что это даст? Ничего, кроме новых потерь времени…

Неожиданно впереди у поворота мелькнул луч ручного фонарика. Резко вырываясь из наплывавшего то и дело на него света фар, он упрямо и настойчиво тыкался в проходившие рядом машины. Сердце у Бальяна снова защемило. Если это контрольно-пропускной пункт, то хитрость их раскроют в два счета. И тогда придется вступить в неравный бой. Одна надежда, что это не многоопытные, всезнающие полевые жандармы, а простые регулировщики, озабоченные лишь тем, чтобы указать дорогу.

Холодный огонек фонарика приближался с каждой машиной… Наконец издалека сквозь снежную карусель показалась фигура в длинной плащ-палатке. На голове гитлеровца глубоко сидела огромная каска, а на шее болтался «шмайссер». Кто же это — полевой жандарм или регулировщик?

— Товарищ гвардии майор, немец-то всего один, — горячо зашептал командиру отряда Боря Коноваленко.— Разрешите, мы с Лешкой снимем его?

— Действуйте! — разрешил начальник разведки. — Дождемся только, когда «штеер» скроется за поворотом… Убавь-ка скорость, — приказал он водителю.

Бронетранспортер сбавил ход.

— Когда уберете, оттащите в кювет… Алексеев, встанешь вместо него. Напялишь его каску и плащ-палатку. И показывай фонариком дорогу. Сядешь на последнюю машину. Ясно говорю?

— Яснее ясного, — ответил Наследничек.

Оба разведчика, взобравшись с ногами на сиденье, изготовились к прыжку. Над бортом были видны только их согнутые белые спины.

Бальян с нарастающим волнением — сердце, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди — следил за приближением немца и действиями Наследничка и Коноваленко. Сейчас бронетранспортер от гитлеровца отделяло всего несколько машин. Луч фонарика бесцеремонно шарил по кабинам и кузовам. Не было ни малейшего сомнения, что при таком осмотре немец разглядит и русские тридцатьчетверки, и американские «доджики» и «студебекеры», не говоря уж о не прикрытой маскхалатами красноармейской форме большинства участников рейда, пусть без погон, без звездочек на шапках, но все равно в ненавистных ему серых шинелях, ботинках и обмотках.

Свет фонарика как бы нехотя переходил от одной машины к другой…

Уже осталось пять грузовиков… четыре… три…

К счастью, сразу же за постом вражеские колонны круто сворачивали в город, оставляя регулировщика наедине с позади идущими машинами…

Но вот неотвязный, как рок, луч скользнул по кабине и борту «штеера» и, оставив его в покое, уперся в кабину «майбаха»…

Еще секунда, и судьба сведет их на тесной дорожной колее.

И вдруг майор, сделав Наследничку и Коноваленко знак обождать, крикнул приближавшемуся немцу:

— Айн грус фон зондеркоммандо руссишер бефрайупгсармее дес генеральс Власофф! (Привет от специальной команды Русской освободительной армии генерала Власова!)

Немец еще глубже надвинул на голову каску.

— А… — протянул он, — гуте руссен! Абер вас мих бетрифт, ие мер зи айнандер ершляген, десто бессер!.. Аусвайс! (А… хорошие русские! Но по мне, чем больше вы друг друга перебьете, тем лучше!.. Документы!) — вдруг гаркнул он, угрожающе сжимая в руках автомат.

Майор Столяров полез в карман и украдкой кивнул обоим разведчикам.

В то же мгновение Наследничек и Коноваленко распрямились и, оттолкнувшись ногами от закраины борта, спрыгнули на гитлеровца. Тот не успел и вскрикнуть, как в его грудь глубоко вошел нож. Разведчики тут же оттащили убитого в кювет, сняли с него каску, плащ-палатку, достали из кармана документы…

Эту короткую схватку, завершившуюся подменой часового, видели из соседних бронетранспортеров. В случае необходимости и оттуда обоим разведчикам пришла бы помощь.

А через минуту, не больше, на посту стоял уже новый регулировщик в каске и плащ-палатке и, матеря на чистом русском языке валивший снег, указывал дорогу танкам и машинам.

Луч его фонарика свободно и весело разгуливал по лицам людей.

«Господи, как здорово у них получилось, — восторженно думал Бальян. — Не мамиными ли молитвами?»

Но, подумав так, он тут же смутился. Это был идеализм чистой воды. Да и справедливость требовала отметить прежде всего ловкость разведчиков и решимость их командира. Ясное дело, если бы не их смелость, не их дерзость, никакие бы молитвы не помогли.

Впрочем, Бальян понимал, что радоваться еще рано: кто знает, что ожидает отряд через несколько минут? Сколько еще реальных опасностей подстерегает их в пути? Десятки, сотни. И первое, что может встревожить немцев, это внезапное исчезновение регулировщика…

— Ничего, — стал успокаивать Бальяна командир отряда. — Пока наследник великих имен отчизны поигрывает фонариком, фрицам и в голову не придет, что произошла подмена. А когда он исчезнет, сядет к Гудиму, надо думать, все немецкие машины, идущие за нами, двинутся по шоссе к разрушенному мосту и там, бог даст, застрянут на пару часов. Когда же немцы разберутся, мы будем далеко.

— А если найдут труп регулировщика раньше? — тревожно допытывался Бальян.

— До утра не найдут, — спокойно заверил его и майор Столяров. — Через несколько минут его занесет снегом.

— А зачем вы заговорили с ним по-немецки? — понемногу заряжаясь спокойствием командира отряда, поинтересовался Бальян.

— Подумал, авось удастся проскочить. У этого бы не проскочили…

В этот момент и без того вырвавшийся вперед «штеер» прибавил ходу.

— Добавь газу! — приказал начальник разведки водителю. — И не отставать!.. Держать дистанцию не больше двадцати метров!

— Есть!

И командирский «майбах» стремительно наверстал упущенные метры…

Объездом, как и ожидали, служили улицы городка. Узкие и короткие, они резко, крутыми поворотами переходили одна в другую и все дружно шли под уклон. А по ним — сверху это было хорошо видно, несмотря на матовую завесу снегопада, — нескончаемой светоносной лентой змеились неприятельские колонны.

Где-то позади, совсем недалеко, еще поигрывал ручным фонариком Наследничек, а командирский бронетранспортер, почти впритирку следовавший за «штеером», уже вынесло к первым, ярко освещенным городским постройкам.

Можно было только гадать, почему в Драхенфельсе горело столько уличных фонарей: то ли их забыли выключить удиравшие от русских хозяева города, то ли этим облегчала себе отступление сама гитлеровская армия…

К тому же немало света проливалось из окон, с которых кем-то, скорее всего пьяной солдатней, была содрана светомаскировка…

В Блюхерхютте огня было тоже больше чем надо… И все же участники рейда так еще не искушали судьбу. Лучи нещадно хлестали их, высветляя порой до латунных пуговиц на шинели, до ясного выражения испуга на лице соседа. Теперь на них в упор отовсюду, как им казалось, смотрели десятки внимательных, удивленных, озадаченных глаз, и ведь не скажешь каждому, у кого, возможно, они вызвали подозрение, что ты за птица, как это было задумано поначалу майором Столяровым. Да и что толку от такого обмана? Поверит ли хоть один немец в это? И снова Бальяном овладел страх, и снова он принялся взывать к маме. А в голове попутно складывались как бы сами собой строки будущей книги: «Он боялся смерти, но никто не знал об этом. Он считал себя трусом, а умер героем…»

И зябко думалось: «Ведь не может же нам бесконечно везти!»

А из-за угла уже выкатило и быстро надвигалось на них огромное трехэтажное здание с многочисленными окнами, освещавшими оба тротуара и мостовую. Они знали от проводника, что это управление всеми шахтами. Не доезжая до него метров сто, отряд должен свернуть вправо. Шлензак, который, по его словам, бывал здесь десятки раз, взялся провести их тихими окраинными улочками. «Совершим объезд объезда», — скаламбурил замполит. Пошутил и смутился. И никто, кроме Бальяна, не отреагировал на эту незамысловатую шутку. Да и тот отметил ее лишь про себя, чтобы потом записать. Сейчас же было не до изречений, даже более глубокомысленных…

Расстояние до управления шахтами неумолимо сокращалось. Уже можно было различить отдельные пугающие подробности…

У главного подъезда сгрудилось несколько легковушек и бронетранспортеров…

Скорее бы поворот!

По тротуару парами прохаживались часовые…

Скорее бы поворот!

Осторожно спускаясь по ступенькам, группа солдат сносила к грузовику большой и тяжелый ящик…

Господи, когда же поворот?!

Они еще не доехали до него, а шлензак уже нетерпеливо направлял рукой:

— Пане офицеже! Тутай! (Пан офицер! Сюда!)

И в самом деле, не доезжая ста — ста пятидесяти метров до освещенного, как в мирное время, здания управления, они увидели тихую и узкую улицу, нацеленную в темную глубь городка. Редкие и тусклые огоньки, мелькавшие за оградами, не поднимались выше второго этажа и не пробивались на дорогу.

Вслед за командирским «майбахом», нырнувшим в спасительный поворот, туда одна за другой втянулись все машины.

Прямо на глазах мутнели и таяли огни управления шахтами…

— А сейчас, пане офицеже, влево! — указал шлензак, все больше входивший во вкус своих обязанностей проводника. Хорошо зная город, он вел отряд, по-видимому, единственно возможным маршрутом. Во всяком случае, улицы и переулки, которыми они шли, были на удивление безлюдны и тихи. Погруженные в крепкий предутренний сон, они терпеливо и тяжело дожидались рассвета.

— Пане офицеже, в тым дому мешка майне тохтер моя цурка! (Пан офицер, в том доме живет моя дочь!)— вдруг сообщил шлензак и жалобным голосом попросил начальника разведки: — Панове, отпустите?

— Уже скоро, пан лесничий, — сказал тот, опять повышая лесника в должности. — Как только выйдем на Одер, немедленно отпустим на все четыре стороны!

— До Одры можна з дзесенць разы духа вызьононць! (До Одера можно десять раз голову сложить!)

— А это уже во многом зависит от проводника. Как проведет! — ответил майор Столяров, поняв, к удивлению Бальяна, все польские слова.

— Так, так! (Так-то оно так!)— согласился поляк.

— Будет все хорошо, представим вас к советской награде. Получите орден или медаль!

— Бардзо дзенькуе! (Большое спасибо!)— как-то не очень радостно отозвался проводник.

Уже позади остался дом, в котором жила его дочь с семьей. Ни в одном из окон не было света. Эта темнота могла означать все: и то, что они, поддавшись общей панике, вместе с другими беженцами устремились за Одер, и то, что, еще не ведая о подходе Красной Армии, как ни в чем не бывало досматривали свои тревожные польско-немецкие сны. Но как ни мучило проводника неведение о дочке, он, надо думать, понимал, что с точки зрения русских отпустить его к ней было бы неоправданным риском. Кто им даст гарантию, что о рейде не станет известно немцам? Хватит с них одного регулировщика или полевого жандарма, на поиски которого, возможно, уже ринулась вся местная свора ищеек их СД и гестапо. Так что больше о дочке поляк и не заикался…

— А сейчас вправо! - совсем упавшим промолвил он.

Немалый крюк, который участники рейда делали по городу, во многом искупался тем, что они все время держались в стороне от светлых улиц. Кое-где у домов виднелись одиночные машины — легковые и грузовые. Но людей возле них не было: должно быть, отсыпались после многодневного отступления под мягкими хозяйскими перинами. В одном из дворов большой помещичьей усадьбы стояло несколько «тигров» и «пантер». Но их экипажи, видимо также наслаждавшиеся теплом в помещениях, даже не поинтересовались, чьи танки громыхают рядом.

И вдруг на следующем повороте к колонне порывом ветра вынесло странную долговязую фигуру в длинной шинели и с большим чемоданом в руке. То, что это был немецкий офицер, они разглядели сразу: по покрою шинели и форме погон. И лишь белая альпийская шапочка, натянутая на уши, никак не вязалась с его общим подтянутым видом.

Он рванулся за командирским «майбахом» и, размахивая свободной рукой, крикнул вслед:

— Хальт ан! Вартен зи ауф мих! (Стойте! Подождите меня!)

— Останови! — приказал майор Столяров водителю.

Бронетранспортер резко затормозил, встал. Бегущего немецкого офицера видели и с других машин. И хотя все понимали, что этот одиночный немец, встретившийся им на глухой улице, не представляет для них большой опасности, участников рейда охватило тревожное ожидание. И разбирало сильное любопытство: кто он, что ему надо и — главное — чем все кончится?

Запыхавшийся немецкий офицер подбежал к Столярову:

— Камерад! Немен зи мих бис Одер мит! (Приятель! Подвезите меня до Одера!)

— Вифиль километр зинд бис Одер? (Сколько километров до Одера?) — спросил тот.

— Драйцен! (Тринадцать!)

— Битте, лойтнант! (Пожалуйста, лейтенант!) — сказал командир отряда, жестом приглашая его подняться в «майбах».

Немец тяжело перекинул через борт чемодан, который ловко на лету поймал Боря Коноваленко, и побежал к корме.

Тонечка помог ему взобраться.

— Все! Поехали! — тихо сказал майор Столяров водителю.

Мотор взвыл, и по безлюдной, притихшей улице снова застучали гусеницы.

И тут немец все понял. «О, майн гот!» — воскликнул он и попытался соскочить на ходу. Но у самого заднего борта его перехватили и быстро обезоружили Боря Коноваленко и Тонечка. Вскоре он со связанными сзади руками, с кляпом во рту лежал на дне бронетранспора. Боря Коноваленко поднял альпийскую шапочку стряхнул с нее снег и, сунув к себе в карман, сказал гитлеровцу:

— Нихтс гут! (Нехорошо!) Нельзя нарушать форму одежды! Не положено!

Тонечка тщательно обыскал пленного. Найденные документы и письма он отдал командиру отряда, который тотчас же, приказав загородить себя плащ-палаткой, принялся их изучать.

Пленный оказался адъютантом командира отдельного саперного батальона. Награжден железным крестом. Пять лет назад вступил в фашистскую партию. Письма к нему кончались неизменным «Хайль Гитлер!».

— Матерый нацист! — подытожил замполит.

Майор подошел к пленному и наклонился над ним.

— Вынь у него изо рта кляп! — приказал он Тонечке.

Разведчик повернул сопротивлявшемуся офицеру голову и, прижав ее к себе, рывком вытащил очень глубоко запихнутую ветошь.

— Ну, ну, фашистская сука, я тебе покажу, слюной брызгать! — прикрикнул он на немца, когда тот стал отплевываться.

— Дай я с ним поговорю, — сказал командир отряда. — Антвортен зи мир: аусер дер ландштрассе, виссен зи нох айнен вег нах Гросс-Кирстен? (Отвечайте мне: кроме шоссе, знаете ли вы еще дорогу на Гросс-Кирстен?)

— Наин! (Нет!) — зло выдохнул тот.

— Гросс-Кирстен ам Одер? Хабен ли фон зольхем дорф гехьорт? (Гросс-Кирстен на Одере? Слышали такое село?) — допытывался майор Столяров.

— Наин!

— Может, и не врет, — заметил командир отряда и задумчиво произнес: — Что же с ним делать?

— Не везти же его за Одер, товарищ майор? — подал голос Боря Коноваленко.

— Да, делать ему там нечего…

— Но и оставлять с ним ребят — слишком жирно будет для этой гадины! — продолжал рассуждать вслух разведчик.

— Тоже верно, — согласился майор и глухо добавил: — Ну что ж, друзья, у нас только один выход… Кто? Ты, Боря?

— Сейчас? — каким-то не своим голосом спросил Коноваленко.

— Ну если не хочешь, пусть Антон.

— А что? Я могу! — с отчаянной решительностью заявил Тонечка, снимая автомат. — Они у нас всех девчат…

— Только без трескотни… одиночным, — проговорил командир отряда.

— Найн! Найн! — заорал немец, ни на секунду не спускавший глаз с русских, которые, как он догадывался, обсуждали его участь. Отталкиваясь ногами от дна бронетранспортера, он, извиваясь, дополз до другого борта.

Жалости к нему у Бальяна не было, и все-таки при мысли, что они должны убить пленного, — пусть даже врага, фашиста, на совести которого, возможно, не одно преступление, — он весь внутренне сжался. То же, наверное, испытывали и другие. Растерянно поглядывал на майора Столярова замполит. С суровой озабоченностью помалкивали оба радиста. «Езус!» — простонал и отвернулся шлензак. И никому не было легче от того, что шаг этот вынужденный, что иначе они поступить не могут. Нет, легче никому от этого не стало…

— Найн! Найн! — продолжал вопить гитлеровец.— Их заге ойх аллес! Их заге ойх аллес! (Нет, нет! Я скажу вам все! Я скажу вам все!)

— Он хочет что-то сказать! — подался к майору Столярову замполит.

— Подожди! —сказал начальник разведки Тонечке, уже поставившему автомат на одиночный выстрел. — Вас воллен зи унс заген? (Что вы хотите нам сказать?)

— Нур нихт шиссен! Нур нихт шиссен! — взывал тот. — Их заге ойх аллес! (Только не стреляйте! Только не стреляйте! Я скажу вам все!)

— Нун, вир хьорен! (Мы слушаем вас!)

— Унзер пионирабтайлунг хат ди шпренунг дер шлойзе небен дер Одер форберайтет! (Наш саперный батальон подготовил взрыв шлюза у Одера!)

— Вельхер шлойзе? — напрягся майор Столяров — Во? (Какого шлюза? Где?)

— Небен Штойбен! (Возле Штойбена!)

— Ах вот что…

Итак, как понял Бальян из короткого обмена мнениями между командиром отряда и замполитом, гитлеровцы намеревались взорвать шлюз у Одера, на одном из его притоков. Цель их ясна: стоит только разрушить гидротехнические сооружения, как низкий левый берег на многие километры окажется под водой и форсирование реки на этом участке станет невозможным. А это значит, что наступление Красной Армии на какое-то время будет приостановлено и фашисты, собравшись с силами, постараются нанести ответный удар.

Взволнованно посмотрели по карте — городок Штойбен находился в десяти километрах от Гросс-Кирстена, откуда им предстояло совершить бросок на ту сторону Одера. Общее мнение было: сведения, полученные случайно от пленного, касаются не только одной их бригады или корпуса, а, возможно, и всей армии. Они настолько важны, что необходимо немедленно доложить о них командованию.

— Зимин, бригаду, живо! — приказал майор Столяров.

Радисты мигом подключили питание, подняли штыревую антенну, накинули на себя и рацию пару немецких плащ-палаток. К ним присоединился и Бальян, поставивший себе целью если не освоить, то хотя бы получить общее представление обо всех военных специальностях.

Младший радист Ядов сунул Бальяну фонарик:

— На, посвети!

Зимин включил рацию и быстро настроил ее на рабочую волну. Ядов приготовил для него блокнот и карандаш — записывать радиограмму.

— «Медведь»! «Медведь»! Я «Лисица»! Я «Лисица»! Как слышите? Как слышите? Прием, — привычной скороговоркой произнес Зимин и, перейдя на прием, стал напряженно вслушиваться. Затем повторил вызов.— Ни черта не слышно! Шум, как на одесском базаре!

— Но вы точно на бригадной волне? — спросил Бальян.

— Куда точнее… Вот черт!.. Очень сильные помехи… Нет, дохлое дело… Попробуем на запасной волне…

Но и на запасной волне не удалось установить связь.

Выглянув из-под плащ-палатки, Зимин доложил начальнику разведки:

— Товарищ гвардии майор, микрофоном не связаться…

— Тогда нечего тянуть кота за хвост, — ответил тот. — Переходи на ключ! Вот держи текст! Живо связывайся и передавай!

— Есть!

Бальян с интересом наблюдал за действиями Зимина. Прослушав минуту-другую эфир и не обнаружив с ходу знакомые позывные, он застучал ключом, вызывая бригадную радиостанцию… Никто не отвечал… Тогда он снова повторил вызов… Бригада не отзывалась…

Упрямый, и настойчивый Зимин то и дело переходил с приема на передачу и обратно, но все было тщетно. Только один раз, кажется, ему удалось услышать работу бригадной рации, однако она тут же улетучилась и больше не появлялась.

— Может быть, твоя рация в неисправности? — сдерживая нетерпение, сердито спросил командир отряда.

— В исправности, товарищ гвардии майор.

— В чем тогда дело?

— Сами понимаете, какая сейчас связь. На штырь ни мы их не слышим, ни они нас…

— Остается единственный выход, — бросил майор Столяров замполиту, — загнать колонну в какое-нибудь укромное место и попробовать оттуда…

Им сразу повезло: неподалеку справа тянулся пустырь, заросший кустарником и фруктовыми деревьями как выяснилось, городская свалка — относительно безопасное и спокойное место в городке, контролируемом немцами. Колонна свернула туда, выставив на всякий случай боевое охранение.

На высокую разлапистую яблоню закинули выносную антенну, и уже через три минуты была установлена долгожданная связь с бригадой.

Командир отряда в своем донесении, которое тут же передал Зимин, коротко сообщал: «Находимся в квадрате 4125… Взяли «языка»… Готовится взрыв объекта в квадрате 4128… Ждем указаний… «Лисица»…»

Ответ последовал немедленно: «Стой! Ждите приказа!»

Стало ясно, что подготовка немцами взрыва шлюза у Одера коренным образом меняла обстановку и требовала срочно обсудить создавшееся положение на уровне командования корпуса, а может быть, и армии. Очевидно, сперва в корпус, а потом в армию полетели радиограммы с запросами…

А пока ждали приказа, жизнь в отряде шла своим чередом.

— Что будем с ним делать?—спросил Тонечка, поднимая дулом автомата подбородок пленного офицера.

— Найн, найн! — завопил тот.

— Ну чего орать? — сказал ему разведчик. — Теперь, Ганс, твое дело сторона!

Бальян не удержался, фыркнул.

К пленному снова подошел майор Столяров. Наклонившись над ним,спросил:

— Абер нах Штойбен виссен зи ден вег? (На Штойбен знаете дорогу?)

— Яволь! (Так точно) — поспешил ответить тот.

— Абер фергессен зи нихт: нур нихт ауф дер ландштрассе! Нур дурх вальд одер фельд! (Но имейте в виду: только не шоссе! Только лесом или полем!)

— Яволь!

— Пан лесничий, он не обманывает нас? — спросил командир отряда проводника.

— Пане офицеже, зле знам те лясы. Инно лесьницство! (Пан офицер, я плохо знаю эти леса. Здесь чужое лесничество.)

— Вен дас нихт штимт, эршиссен вир зи! Ферштеен зи (Если это неправда, расстреляем! Понятно?) — пригрозил немцу Столяров.

— Я, я! (Да, да!)

—Товарищ гвардии майор, бригада сейчас ответит,— радостно сообщил Зимин.

Ответ, который пришел ровно через десять минут после установления связи, состоял всего из нескольких слов: «Не допустить взрыв. Обеспечив объект охраной, продолжать выполнение основной задачи. Желаю успеха. Шутиков».

— Запроси полковника, где находится бригада?

Зимин снова застучал ключом.

Через минуту пришел ответ. Зимин мрачно сообщил майору Столярову:

— Бригада еще на месте. До сих пор не подошли тылы… Просят чаще радировать…

Командир отряда кивнул головой на немца:

— Развяжите ему руки! Пусть показывает дорогу!

Тонечка и Боря Коноваленко бросились выполнять приказание. Промокшие узлы были затянуты так, что пришлось пустить в ход финские ножи. На радостях, что ему сохранили жизнь, пленный все время порывался пожать руку разведчикам, освободившим его от тугих пут. «О, камераден! О, камераден!» — с благодарностью говорил он.

Затем, покачиваясь как пьяный, он прошел вперед и встал рядом с командиром отряда. На его редкие светлые волосы медленно оседали крупные хлопья снега, а он, кажется, даже не замечал этого. Всем своим видом показывал, что готов выполнить любое приказание русского офицера.

— Иетцт рехтс! (Сейчас вправо!) — заглядывая майору Столярову в глаза, сказал он.

— Так, так! (Да, да!) — подтвердил шлензак.

Колонна свернула в очередной узкий переулок. Но, вопреки ожиданию, он очень долго кружил и извивался, то приближаясь к шоссейному шуму, то отдаляясь от него.

﻿— Во ист ойрер вег? (Ну где же ваша дорога?) — спросил пленного начальник разведки.

— Ин курцер цаит! Шон бальд! (В скором времени! Уже скоро!)

— Ир наме, лойтнант? (Как вас зовут, лейтенант?)

— Курт Диммель!

— Коноваленко, верни-ка ему его шапочку! — неожиданно обернувшись, сказал командир отряда.

— Ну зачем она ему, товарищ гвардии майор? Я лучше кому-нибудь из наших девчат подарю!— ответит тот.

— Таких героев и без шмоток любая полюбит! — сказал майор Столяров. — Ну, не будем мелочиться!

— Жалко отдавать. — Коноваленко достал из кармана мягкую шапочку и полюбовался ею.— Больно хороша!.. Ну, да ладно, держи, фриц, цени мою доброту!

Немец сперва удивился, а потом рассыпался в благодарностях:

— Данке шон! Данке шон! (Большое спасибо! Большое спасибо!)

И натянул шапочку на уши, которые тут же, чтобы окончательно согреть, энергично потер ладонями.

— Гут!.. (Хорошо!..)

4

Пленный не соврал. Вскоре одна из глухих и безлюдных улиц, которыми они кружили по городу, неожиданно оборвалась у железобетонного мостика и прямиком устремилась в лес. Это и был обещанный немцем грейдерный тракт на Штойбен, оставлявший далеко слева главное шоссе, по которому отступали немецкие части.

Командир отряда повернулся к Коноваленко:

— Передай всем: «Делай как я!» Нажать на скорость!

— Есть передать! — ответил тот, выдернув из кармана брюк и подняв к груди фонарик.

За какие-нибудь полминуты весь отряд был оповещен о новом приказе командира.

Еще ни разу со вчерашнего вечера водители не гнали свои машины так, как сейчас. Но и этого майору Столярову было мало.

— Скорей!.. Скорей!.. Газ давай!

И тут они увидели впереди шикарный «мерседес», для камуфляжа выкрашенный в белый цвет с темными проталинами. Занимая середину проезжей части, он шел в направлении Штойбена.

Немцы, которые находились там, по всей вероятности, не очень-то были обеспокоены быстро нараставшим грохотом: очевидно, приняли приближавшуюся колонну за свою и надеялись, что всегда успеют сойти с дороги. Расстояние между «мерседесом» и головным бронетранспортером стремительно сокращалось. Скоро стал виден даже номер машины. Косые линии говорили о ее принадлежности к эсэсовской части.

— Товарищ майор, объезжать или как? — с нетерпением и любопытством спросил водитель.

— Запомните, гаврики: с этой минуты мы уже больше никого и ничего не объезжаем! — ответил командир отряда.

Удар лобовой брони по «мерседесу» был настолько силен, что его на всем ходу развернуло и опрокинуло. Под широкими гусеницами бронетранспортера заскрежетало и просело на удивление податливое железо. Ощущение было такое, как будто тяжелым сапогом наступили на спичечный коробок.

— О, майн гот! — простонал немецкий офицер, закрыв руками лицо. — Фердамтер криг! (О, боже мой! Проклятая война!)

— Эрст иетцт бегинен зи дас цу ферштеен! (Только теперь вы начинаете понимать это!) — напустился на него шлензак.

— Их бин айн клайнер манн! (Я маленький человек!) — жалобно произнес немец.

— Иетцт зинд зи алле клайн! — продолжал укорять поляк. — Ман муссте фрюер денкен! (Теперь вы все маленькие! Раньше надо было думать!)

Следующей жертвой «майбаха» стали две легковушки, тянувшие одна другую на буксире. Сидевшие внутри немцы еще издалека увидели мчавшиеся во весь дух бронетранспортеры и танки. Похоже, у них даже и в мыслях не было, что это не свои. Через минуту от обеих машин осталась лишь груда металлолома. Ни один из гитлеровцев не успел выскочить. И опять, как в случае с «мерседесом», на душе у Бальяна заскребли кошки. Как ни старался он не думать о погибших, мысль все время возвращалась к ним. Сколько их там было? Один, двое, трое, четверо? Задумывается ли об этом еще кто? Ни одна жилка, кажется, не дрогнула на лице майора Столярова. Незаметно было, чтобы какие-то особые чувства обуревали и остальных: их лица не выражали ничего, кроме возбуждения. Возможно, они сознательно не позволяли себе никаких расслабляющих мыслей. Нет еще замполиту, очевидно, не по себе…

А рядом по-прежнему постанывал, проклиная войну, пленный офицер:

— Фердамтер криг! Фердамтер криг! (Проклятая война! Проклятая война!)

И снова с гневом подал голос шлензак:

— Зи хабен дас фердинт! (Так вам и надо!)

— Сейчас скажет, что во всем виноват Гитлер! — обернулся к замполиту и Бальяну командир отряда.

И вправду пленный с ходу принялся валить все на своего дорогого фюрера:

— Ди шульд лигт ганц унд гар бай Гитлер! Ер трегт ди ганце шульд! (Кругом виноват Гитлер!)

Майор Столяров даже не усмехнулся.

Бальян же подумал о другом. Может быть, немец и не был до конца искренен — его проклятия в адрес Гитлера и войны и в самом деле звучали несколько театрально. Но, угодив в плен к русским, вышедшим спустя четыре года к той самой бывшей польско-германской границе, откуда двинулась на восток фашистская армия, он так или иначе должен был прийти к мысли, что война уже проиграна. И в первую очередь для него лично. С последним он, кажется, примирился. Да у него и не было другого выхода…

Но вот прошла секунда, другая, и им снова стало не до пленного.

— Жми, Вася, жми, родной! — поторапливал водителя майор Столяров.

И посматривал назад на летящие следом машины: не отстал ли кто? Но пока все шло как по маслу. Машины неслись впритык друг к другу на предельной скорости, оглашая окрестности яростным лязгом гусениц и бешеным ревом моторов.

— Этого еще не хватало! — с досадой воскликнул замполит.

Впереди тащился длинный-предлинный обоз. Начало его терялось где-то в серой, затуманенной падающим снегом дымке.

— Всю дорогу загородили… мать их!.. —неумело выругался старший лейтенант Кузнецов.

— Кто это? — спросил Бальян, удивленный не столько неожиданным появлением обоза, сколько бурной реакцией тишайшего замполита: он никогда не слышал, чтобы тот ругался.

— Да гражданские немцы! Беженцы!

Вскоре Бальян разглядел темные фигурки, плетущиеся рядом с повозками и фургонами, с верхом нагруженными домашним скарбом. И хотя ему был хорошо виден только хвост обоза, он сразу же обратил внимание, что немцы удирают кто на чем. Те, кто побогаче, — на машинах и колесных тракторах с прицепами. Кто победнее — на лошадях, запряженных во что попало — от подвод до бричек. А уж те, кто не имел ни машин, ни тракторов, ни лошадей, выбиваясь из сил, толкали перед собой тележки с сидящими на пожитках детьми и стариками.

И все это двигалось вперемежку: машины, брички, люди, — спрессованное в одно большое и неповоротливое тело…

Достаточно было короткого взгляда, чтобы представить себе всю силу страха, охватившего немецкое население перед ожидаемым возмездием за преступления, которые чинили на советской земле гитлеровские солдаты. Вспомнились — сорок первый, наше отступление, толпы отчаявшихся беженцев, которых, совершенно не задумываясь о последствиях, давили и расстреливали немецкие танкисты. Там, где проходили фашистские танки, часто оставалось лишь кровавое месиво. Правда, повинна в этом была прежде всего вражеская армия, а не народ, именем которого она прикрывалась. Но в то же время как можно забыть реки пролитой крови советских людей, вот уже столько лет взывавших о мести! Как можно забыть это?!

По мере того как уменьшалось расстояние между отрядом и обозом, Бальян все лихорадочнее искал оправдание тому, что должно было сейчас произойти. Когда до плетущихся в хвосте повозок осталось каких-нибудь сто — сто пятьдесят метров, он в ужасе закрыл глаза. Еще секунда, другая, и их бронетранспортер всей своей тяжелой массой врежется в беженцев и, уже не разбирая, пойдет крушить все, что окажется у него на пути. А за ним начнут громить обоз и другие боевые машины.

И вдруг сквозь лязганье гусениц и рев моторов к Бальяну прорвался голос майора Столярова, обращенный к Боре Коноваленко:

— Передать всем: принять влево!

— Есть передать! — обрадовался тот.

Бальян с облегчением открыл глаза, перевел дыхание. Едва не задев замыкающую обоз повозку, командирский «майбах» резко крутанул вбок и, съехав левой гусеницей в кювет, замолотил по его дну.

Следом за ним в узкую расщелину между деревьями и беженцами, один за другим, гася скорость, вползали бронетранспортеры.

И вдруг кто-то из немцев завопил:

— Руссен! (Русские!)

В одно мгновение большинство беженцев как ветром сдуло с машин и повозок. Прихватывая с собой что оказалось под рукой, люди бросались в лес. Видно было, как они барахтались в снегу, бежали, падали, метались в поисках родных и близких.

— Товарищ гвардии майор, можно я им сыграю марш веселых ребят? — прильнув к своему МГ (Сокращенное название немецкого пулемета), спросил Тонечка. Его темные пушистые ресницы были широко распахнуты, и на них медленно оседали снежинки.

— Я тебе сыграю!

— Еще наиграешься сегодня, парень! — подал голос Зимин — «Кренкель».

— Передать всем: не стрелять! — крикнул командир отряда Коноваленко,

— Скорость давай, скорость! — торопил водителя майор. ,

Но даже этот — мелкий — кювет, в котором утопала, меся снег, левая гусеница, не позволял двигаться быстрее. Раздражающе медленно ползли по кривой обочине бронетранспортсры и танки.

— Ну, что будем делать, комиссар? —спросил замполита командир отряда. Бальян почувствовал, что спрашивал он больше для формы, чтобы окончательно утвердиться в уже принятом решении.

— Теперь, когда люди разбежались, я думаю, нет смысла ехать по обочине, —не очень уверенно предложил Кузнецов. Впрочем, он произнес то, что думали все.

— И я полагаю, нет смысла, —жестко сказал майор Столяров. — Боря, передай всем: «Делай как я!»

И тут же приказал шоферу:

— Выбирайся на дорогу!.. И полный газ!

— Давно бы так! —заметил тот.

Бальян с трудом удержался на ногах. «Майбах» рывком вынес свой тяжелый шестиметровый бронированный корпус на дорогу и с ходу врезался в огромную фуру. Та с грохотом опрокинулась на ближайшие повозки…

Новый удар —уже бортом —пришелся по фургону, который, как мячик, отлетел к деревьям…

Под гусеницами вырвавшихся вперед двух танков скрежетало и стонало железо…

Как спички, ломалось дерево…

— Отставить!.. Отставить!.. — то и дело осаживал командир отряда водителя. — Поддавать киселя лишь тем, кто мешает проехать!..

— Товарищ гвардии майор, а как же ребята?

— Еще раз передай: «Делай как я!» —приказал майор и склонился к водителю: — Газ до отказа! Жми, Вася, жми!

Глава восьмая

1

Точно по команде перестал валить снег. И рассвело. Низкие и мрачные тучи, больше суток — с короткими перерывами— извергавшие из своих утроб все, что накопилось в них почти за месяц не по-русски мягкой, переменчивой зимы, вдруг словно иссякли и, уже пустотелые, стали медленно наполняться светом заступавшего на свой нелегкий пост дня.

Было около восьми, когда отряд вышел к Штойбену. Пленный немецкий офицер мог бы и не показывать, где шлюз. Опутанный несколькими рядами колючей проволоки, он был хорошо виден с опушки леса, где остановилась колонна, виден со всеми своими гидротехническими сооружениями и служебными постройками. Уже совсем близко, километрах в двух от запретной зоны, белой узкой лентой тянулся Одер.

Злополучный приток, на котором была плотина со шлюзом, у самого Одера разрезал насыпь непонятного назначения. Очевидно, немцы собирались тянуть здесь то ли железную дорогу, то ли шоссе, чтобы соединить напрямую правобережные населенные пункты, в том числе надо полагать, и Гросс-Кирстен, чьи неясные очертания угадывались в далекой утренней дымке.

Майор Столяров решил посоветоваться с командирами рот и взводов. Он, конечно, с самого начала предполагал, что подготовленный к взрыву шлюз будет охраняться, как важный военный объект, но чтобы так —откровенно говоря, не ожидал. Во всяком случае, подходы к запретной зоне со всех сторон просматривались часовыми на сторожевых вышках, а в двух сугробах у входных ворот были все основания заподозрить хорошо замаскированные дзоты. Настораживало и двухэтажное краснокирпичное длинное здание казармы, в котором запросто могло поместиться до батальона пехоты. К сожалению, пленный немец не располагал точными сведениями об охране шлюза. Он вообще ни разу не был здесь и о готовившемся взрыве знал лишь из переписки между командованием батальона и штабом группы армий.

Миша Дмитриев предложил выслать разведку. Больше того, изъявил желание пойти сам. Но майор Столяров не поддержал его: они просто не имели на это времени.

Одна надежда была на бинокли, которые прихватили с собой некоторые командиры. Долго, очень долго смотрел в свой старый трофейный «цейс» начальник разведки, изучая систему обороны шлюзов.

Все говорило против штурма. Понеся большие потери, с кем бы они потом форсировали Одер и удерживали плацдарм? Опасен был штурм еще и потому, что здесь, у шлюза, отряд мог основательно увязнуть. А в результате не выполнить ни первого задания, ни второго. Никакого…

— Что ж, попробуем перехитрить противника, — поскреб ногтями отросшую за ночь щетину командир отряда.

— Каким образом? —замполит смотрел на него внимательным и доверчивым взглядом.

— С помощью нашего пленного, — продолжал раздумчиво майор.

— То есть?

— Будет говорить, что мне нужно…

— А если… а если он откажется?

— Этот не откажется. Уж очень жить хочет.

— Товарищ майор, смотрите, как бы не выдал с головой, — предупредил лейтенант Лыткин и оглянулся, ища поддержки своим словам у окружающих.

Остальные молчали.

— Не выдаст, — уверенно сказал майор Столяров.— Не решится.

— Хотелось бы в общих чертах узнать план операции, — заявил старший лейтенант Кузнецов, уже вполне освоившийся со своим положением замполита.

— В самых общих чертах… Немец проведет нас внутрь как власовцев. Есть у меня одна липовая бумажка на власовского полковника. С полгода уже храню ее. Дату только исправили…

— Весь отряд пойдет? — тревожно осведомился Лыткин.

— Нет, несколько разведчиков и саперов.

— А остальным что делать? — озабоченно спросил Кузнецов.

— Ждать нашего сигнала. Если потребуется ваша помощь, дадим знать. В бинокль все видно.

— Думаете, увидим? — спросил контрразведчик, поднимая к глазам бинокль.

— Территория хорошо просматривается. Вся операция будет у вас как на ладони, — пояснил майор Столяров и повернулся к молча стоявшему командиру танковой роты: — Сережа, в случае если наш план провалится, прикажи взводу Плотникова любой ценой овладеть шлюзом. С нами или без нас, но предупредить взрыв, обеспечить охрану объекта до подхода главных сил… Остальным, — он перевел взгляд на бригадного инженера,— не дожидаясь исхода боя, выйти к Гросс-Кирстену и выполнить основное задание…

— А вы… А с вами как? — взволнованно спросил Лыткин.

— Мы догоним вас… если не слишком загостимся.— добавил майор Столяров с усмешкой. —Но будем надеяться на лучшее, — проговорил он и тут же почти без перехода сказал: —Со мной пойдут Дмитриев и… все отделение Валиева… Сев, —обратился он к начинижу,— выдели парочку саперов, отлично разбирающихся в подрывном деле…

— Пойдут Петухов и Краснощеков, — на этот без колебания назвал своих любимцев бригадный инженер.

— О лучших кандидатурах я и не мечтал, — поблагодарил его начальник разведки и обернулся к Дмитриеву: — Пойдем на двух «майбахах» — твоем и Рустема. Да, и прихвати Веденеева!

— Товарищ майор, а поляка тоже возьмем? — поинтересовался Дмитриев.

— Не надо. Обойдемся без него.

— А может, зря? Все же одним человеком, знающим немецкий язык, больше? — заметил замполит.

— Он вам самим пригодится, — ответил майор Столяров. — Доведет кратчайшим путем до Гросс-Кирстена!

— Ясно! —сказал замполит.

— Ну и хорошо… На время моего отсутствия командиром отряда оставляю…

Бальян заметил, как весь подобрался Лыткин и выжидательно посмотрели на майора замполит и оба командира рот — танковой и автоматчиков.

— …капитана Федотова.

Краска залила полное лицо контрразведчика. Облегченно вздохнул Кузнецов. Чуть заметно пожал плечами Булавин. И слабо усмехнулся своим мыслям лейтенант Панкратов, на лице которого в треть щеки чернели глаза.

— Слушаюсь! — козырнул начинж, но выражение его хмурого лица с густыми сросшимися бровями нисколько не изменилось.

— Где немец? — осведомился майор Столяров, не увидев в кузове командирского бронетранспортера пленного, офицера.

— Вон за кустиками, никак не может ширинку застегнуть,—сказал подошедший Наследничек.

В двух шагах от немца нетерпеливо переступал с ноги на ногу охранявший его Боря Коноваленко.

— Давай его сюда! — приказал начальник разведки.

— Боря! Фрица —к гвардии майору! — крикнул Наследничек.

Когда пленный офицер, смущенный тем, что все видели, как он оправлялся, подошел, майор Столяров спросил его, поглядывая на белую шапочку:

— Во ист ире официрмютце? (Где ваша офицерская фуражка?)

— Им кофер, герр майор! (В чемодане, господин майор!)

— Зетцен зи зи ауф! (Наденьте ее!)

— Ви зи вюншен! (Как прикажете!)

— Унд… немен зи ире папире! — сказал Столяров, протягивая ничего не понимавшему, совсем растерявшемуся немцу его документы. — Вир верден аллес унтервегс бешпрехен! (И возьмите ваши документы! Дорогой подробно все обсудим!)— И приказал: —По машинам!

Отделение Валиева, оба сапера и Веденеев, прихватив с собой гитлеровца, быстро заняли свои места на бронетранспортерах.

Замполит шагнул к майору Столярову:

— Не маловато ли берете людей?

— Не беспокойся, комиссар! Бог даст, выкрутимся,— ответил командир отряда.

— Но как? Как?— озабоченно допытывался замполит.

— Спроси что-нибудь полегче… Будем действовать по обстановке. Постараемся любыми путями добраться до пульта, до взрывчатки.

— Всего только!

— Ничего… Немец скажет, что послан командованием проверить готовность шлюза ко взрыву. А это-де специальная диверсионная команда армии генерала Власова. Звучит?

— Звучит-то звучит…

— Погано звучит на наш слух, но выбирать не приходится… Ну, нам с богом ехать, вам с богом оставаться!—сказал майор Столяров, пожимая руки офицерам.— До скорой встречи!

И, забравшись в бронетранспортер, положил руку на плечо водителя:

— Вперед!

И оба «майбаха», задевая бортами ветви деревьев, один за другим выкатили из леса на открытую дорогу.

2

Чтобы лучше видеть, страдающий близорукостью Бальян натянул на виске кожу. И тотчас же из белесой дымки четко выступили очертания «майбахов», медленно спускавшихся к запретной зоне. По-немецки ровными и неподвижными рядами сидели в них разведчики. Судя по всему, гитлеровцы давно заметили приближавшиеся бронетранспортеры: те еще не прошли и половины пути как на крыльцо сторожки вышел и поглядел в их сторону какой-то немец. Зашевелились и часовые па вышках. Потом немец исчез, и это быстрое исчезновение могло таить в себе все, что угодно. От полного безразличия до раскрытия хитрости.

Между тем бронетранспортеры продолжали спокойно катить к воротам.

От волнения у Бальяна сдавило виски. А вдруг немцы затаились в своих дзотах, чтобы подпустить разведчиков поближе и ударить по ним из пулеметов? Даже если «майбахам» удастся подавить огневые точки противника, у гитлеровцев вполне достаточно времени, чтобы взорвать шлюз.

— Я больше не могу! — чистосердечно признался он лейтенанту Панкратову.

— Я тоже, — ответил тот, кусая губу.

— Осталось всего метров двести, — взволнованно сообщил замполит, выглядывая из-за бинокля.

— Уже скоро, — сказал Бальяну командир автоматчиков.

— Да помолчите же!—досадливо бросил в их сторону бригадный инженер.

И наступила такая тишина, что было слышно, как дышат люди, как быстро стихает лязг удаляющихся гусениц…

— Все, подъехали к воротам, — не выдержав, сообщил замполит.

Чего только не делал Бальян со своими глазами, чтобы лучше видеть, — и жмурился, и смотрел сквозь отверстие в некрепко сжатом кулаке, и натягивал кожу у виска — однако очертания бронетранспортеров все время расплывались, пропадали из виду.

Последнее, что разглядел Бальян вконец уставшими задерганными глазами, было какое-то легкое движение по ту сторону ворот.

— Ни черта не вижу! — пожаловался он Панкратову

— Сейчас выйдет часовой, — проинформировал тот, сплюнув кровь из прокушенной нижней губы.

— Что-то не торопится, —заметил Лыткин.

На них сердито из-за бинокля покосился начинж. Но на этот раз ничего не сказал.

— Вышел! — командир роты автоматчиков больно сжал Бальяну локоть.

— Ничего не вижу! —снова простонал тот.

— Наш немец говорит что-то часовому, — негромко произнес Панкратов.— Предъявляет документы. Часовой изучает их. Не торопится, сволочь! Майор тоже протянул бумагу. Но немец даже не взглянул на нее. Пошел звонить своему начальству…

Потянулись минуты долгого и напряженного ожидания. Как всегда от волнения, Бальяну не стоялось на месте. Он не заметил, как ноги сами вынесли его к кустам, защищавшим опушку от посторонних взглядов. Еще два-три шага, и он бы очутился на открытом месте. То ли также забывшись, то ли жалея Бальяна, тщетно пытавшегося разглядеть «майбахи», за ним последовал лейтенант Панкратов. Но тут их остановил резкий голос бригадного инженера:

— Сколько можно говорить —не высовываться?

Панкратов и Бальян смущенно отпрянули назад, за деревья.

Они чувствовали себя виноватыми и поэтому пропустили мимо ушей незаслуженный упрек начинжа: ни их, ни кого другого тот еще ни разу не предупреждал об осторожности. Похоже, его вообще все раздражало в них, как, впрочем, и в других, за исключением, возможно, только своего командира саперного взвода, которого он ласково называл Петушком.

Однако время шло, а часовой все не возвращался. С каждой минутой неизвестности нарастало напряжение.

— Ну что там? —время от времени спрашивал Панкратова Бальян.

— Все то же!

И вдруг бригадный инженер, прильнувший к биноклю сделал им рукою знак: внимание!

Бальян опять натянул кожу на виске. Отдохнувшие глаза на мгновение выхватили из снежной белизны неясные контуры обоих бронетранспортеров, которые стояли на прежнем месте. Людей Бальян, как ни старался разглядеть не мог.

— Ну что? Что? — теребил он Панкратова.

— Открывают ворота! — радостно сообщил тот.

«Все! Поверили! — с облегчением подумал Бальян и тут же спохватился: — Но ведь это только начало…»

Когда Бальян снова напряг зрение, «майбахи» уже въезжали на территорию шлюза. Как только прошел последний из них, тотчас же закрылись ворота.

С этой минуты группа майора Столярова действовала уже в самом логове врага. Одна маленькая ошибка, один крохотный просчет, и немцы быстро раскусят, что за гости пожаловали к ним.

Бальян бросил короткий взгляд на старшего лейтенанта Булавина. Он стоял на башне головного «Т-34» и неотрывно смотрел в бинокль сквозь редкие и тонкие сосны. Его левый глаз по-прежнему прикрывала уже пожелтевшая от гноя марлевая повязка.

На броне трех танков бывшего летчика Плотникова не осталось ни одного десантника. Все они перебрались на другие тридцатьчетверки, автомашины саперов и артиллеристов, на бронетранспортеры. На их долю достанется самое трудное — в случае провала группы Столярова, одним, вместе с отделениями Гудима, Глотова и иптаповцами, форсировать реку Одер и удержать плацдарм до подхода главных сил соединения.

Теперь уже и лейтенант Панкратов всматривался до рези в глазах: не меньше километра отделяло опушку, где они стояли, от «майбахов», продолжавших углубляться в запретную зону.

— Дальше мост, — проинформировал он Бальяна.— А на нем… если не ошибаюсь… охрана…

— Неужели и здесь будут проверять документы? — с тревогой спросил тот.

— Сейчас увидим! — Вот и Панкратов, чтобы лучше видеть, зажмурил свои глубокие темные глаза так, что остались одни щелочки: — Остановились…

Бальян не отрывал выжидательного взгляда от Панкратова. Лицо командира роты автоматчиков открыто выражало досаду.

— Я вижу на мосту только какое-то движение. Но разглядеть, что там делается, можно только в бинокль.

— Где бы взять бинокль? — сказал Бальян. — Мне он вот как нужен! Я ведь должен буду обо всем этом написать!

— Попроси у кого-нибудь, — ответил Панкратов.— Ничего не пойму, что там делается! — воскликнул он, принимаясь кусать верхнюю губу с нежным юношеским пушком.

— У кого же попросить? —подумал вслух Бальян.

Биноклей было четыре. У капитана Федотова, замполита, Булавина и Лыткина. К кому же как не к бригадному инженеру, возглавлявшему сейчас отряд, обращаться с такой просьбой? Он просто обязан оказать содействие представителю корпусной газеты!

Поэтому первым делом Бальян направился к нему, хотя знал, что может нарваться на грубость.

И предчувствие не обмануло его.

— Раньше надо было думать! — отрезал начинж.

Будь это в другое время и в другом месте, Бальян непременно вспылил бы, огрызнулся. Но сейчас он не только подавил обиду, но еще спросил Федотова, правда сухо и требовательно:

— Что там?

Начинж помедлил, но все-таки ответил:

— Еще какой-то фриц с ними увязался!

— По-моему, не один, а два, — заметил замполит.

— Я вижу одного!

— Да, зрение у вас лучше, — вынужден был согласиться старший лейтенант Кузнецов. — А может быть, и бинокль!

— Зайцы-кролики, глядите! — воскликнул Лыткин.— Уже шпарят по мосту…

— Петрович, дай на минутку! — протянул руку Бальян.

— Подожди! — отмахнулся контрразведчик.— Мать честная, прямиком жарят к казарме!..

Нет, теперь он намертво прирос к биноклю!

Попросить же у замполита язык не поворачивался: в конце концов, старший лейтенант Кузнецов отвечает за судьбу рейда наравне с командиром отряда и быть в курсе всех дел.

— Ты погляди только! Ты погляди! — восклицал Лыткин. —Ну дает! Ну дает!

— Послушай, тебе что, цирк здесь? — сердито бросил бригадный инженер.

— Знаешь… если ты будешь меня на каждом шагу, одергивать, — произнес контрразведчик, — я вообще перестану с тобой разговаривать!

Капитан Федотов покосился на него, но промолчал.

— Товарищи, нашли время для выяснения отношений, —упрекнул обоих замполит.

— Ну… ну что там?.. Что там? — снова засуетился Бальян.

— Немец помог Столярову и пленному офицеру сойти с машины, — сообщил замполит. — И всей компанией, вместе с тремя, нет, четырьмя разведчиками, спустились в землянку возле казармы…

— Вот так землянка… с прорезями, — буркнул начинж.

— Думаешь, дзот? — спросил Кузнецов.

— Тут и думать нечего…

— Петрович, мне же для дела нужно, — опять взмолился к Лыткину Бальян.

— Ты чего? — не понял тот, оторвавшись от бинокля.

— Можно… на минутку!

— Да погоди ты! —ответил Лыткин. — Ну… самый момент!

— На, лейтенант, держи! — вдруг раздалось позади.

Бальян резко обернулся. Степан Глотов со своей обычной туманной ухмылкой протягивал ему большой полевой бинокль.

— Вот спасибо! — обрадовался Бальян. — Откуда он у тебя?

— У немца в чемодане нашли, — сказал командир второго отделения и кивнул в сторону Зимина, как бы намекая на соучастие. — Вместе с «Кренкелем»!

— Если б вы знали, как выручили меня, — благодарно отозвался Бальян.

— Для хорошего человека не жалко, — с непонятной многозначительностью произнес Глотов…

3

Только Бальян настроил бинокль, как тут же прозрел. Сперва в сетке линз он увидел зарешеченные окна первого этажа казармы, затем застывшую у главного подъезда фигуру часового в короткой солдатской шинели и каске и, наконец, один из «майбахов», поначалу он даже не понял чей— Дмитриева или Валиева. Оказалось, командира разведвзвода.

Оба бронетранспортера стояли на довольно большом расстоянии друг от друга, как будто водители торопились и поставили их как попало. Надо признаться, до Бальяна не сразу дошло, что так легче было, не выдавая своих намерений, держать под прицелом пулеметов одновременно выход из казармы и дзот. Все, на что он наводил бинокль, казалось совсем рядом — рукою подать. Он легко узнал Женю Мережкина, который в нарочито-непринужденной позе облокотился на борт у МГ. За вторым пулеметом отдыхал, покуривая, Тонечка. Его и Наследничка майор Столяров в последнюю минуту решил взять с собой, хотя оба они были из чужих отделений. Распознал Бальян и Андрюшу Гаецкого, Борю Коноваленко, Зубкова, Гайдеко, самого Валиева… Нигде не было видно Дмитриева, Наследничка и старшины Петухова. По-видимому, они вместе с майором Столяровым и обоими немцами спустились в дзот…

О таком бинокле можно было только мечтать —прекрасный цейсовский полевой бинокль, который, вероятно, и у немцев имели не все офицеры, только старшие. Штука великолепная, ничего не скажешь! Но как ни радостно, как ни желанно было для него обретение вдруг полного зрения, он ни на что больше, кроме плотно прикрытой двери дзота, не смотрел…

Времени прошло более чем достаточно, а из дзота никто не выходил. У Бальяна уже онемела правая рука, державшая бинокль. От левой руки толку было мало: она напоминала о себе ноющей болью не только при напряжении, но и при каждом неосторожном движении. Ей бы отболеть в спокойной обстановке. Бальян усмехнулся: самое время мечтать о спокойной обстановке…

Первым показался майор Столяров. Он вышел из дзота как-то боком, пропуская вперед обоих немцев. Почти одновременно с гитлеровцами появились Дмитриев и Наследничек. Вышедший последним командир саперного взвода плотно прикрыл за собой низкую дверь.

Вся шестерка шагала тесной группой, чуть ли не наступая друг другу на ноги.

Впрочем, путь она держала лишь до второго «майбаха», за пулеметом которого лениво покуривал Тонечка Едва все шестеро поднялись в бронетранспортер, как он мгновенно тронулся.

Объехав дзот, «майбах» повернул к ближайшему мосту через речушку. Он находился метрах в трехстах от казармы. Панкратов тут же высказал предположение, что это и есть плотина, взрыв которой может привести к затоплению всего прилегающего района. Возможно, он был и прав. Во всяком случае, когда бронетранспортер остановился у моста, опять те же шестеро сошли с машины и, помогая друг другу (ну и ну!), стали спускаться по крутому берегу. Затем они исчезли из поля зрения, Вернулись они уже впятером — без Петухова. Отсутствие старшины Бальян обнаружил с первого взгляда — внешность у того была довольно приметная: ростом почти с Мишу Дмитриева, зато плечи раза в два шире…

Яснее ясного, что его оставили для того, чтобы обезвредить фугасы. Неужели гитлеровцы ни о чем не догадываются?

Господи, только бы удалось довести эту опасную игру до конца! Ведь если у кого-либо из разведчиков или саперов сдадут нервы, немцы мигом заподозрят неладное.

Забрав пятерых, «майбах» повернул назад. Столяров стоял вполоборота к Бальяну, и было хорошо видно, как он что-то говорил обоим немцам. Но так как пленный сапер был оттеснен разведчиками на задний план, то, надо полагать, начальник разведки обращался в основном к офицеру из охраны шлюза. И тот привычно тянулся. Очевидно, он был ниже Столярова по званию. Что ж, чинопочитание у немцев в крови. Даже презирая власовского майора… нет, полковника, немецкие лейтенанты, возможно, будут тянуться перед ним, как перед собственными командирами.

Оставив дзот в стороне, «майбах» встал в нескольких метрах от бронетранспортера Валиева. И опять все пятеро сошли на землю и, чуть ли не наступая друг другу на пятки, направились к казарме. Часовой, стоявший у входа, замер — ел глазами приближавшееся начальство. И вдруг шедший впереди немецкий офицер что-то крикнул ему. Солдат бросился к металлической рельсе, висевшей у входа, и начал колотить по ней какой-то железякой. И хотя звуки ударов до опушки не долетали, было ясно, что они далеко разносились по запретной зоне, поднимая всех немцев по тревоге. Сердце у Бальяна готово было выпрыгнуть из груди. И все же он ничего не мог понять: по-прежнему никто из разведчиков не выказывал особого беспокойства. Так же неподвижной и плотной кучкой стояла пятерка из двух немцев и троих русских так же на старом месте оставались бронетранспортеры. Но вот из подъезда один за другим стали выбегать вооруженные гитлеровцы. Повинуясь неслышным словам команды, они становились в строй, который пугающе разрастался и разбухал. Конечно, это был не батальон, а неполная рота. Но и ей, при огневой поддержке нескольких дзотов, не составило бы большого труда уничтожить горстку разведчиков. И тут Бальян увидел, что пулеметы с бронетранспортеров наведены на замерший строй. Немецкий офицер из охраны шлюза шагнул вперед и заговорил. Солдаты слушали его молча. Большинство из них было вооружено карабинами. Очевидно, прозвучала команда, и весь строй дружно сделал поворот направо и — «правое плечо вперед, шагом марш!» — повзводно, бросая в снег оружие, зашагал мимо своих и советских офицеров.

От радости Бальян едва не задохнулся:

— Смотрите! Немцы сдаются!

— Почему бы не сдаться хорошему человеку? — впервые (насколько помнил Бальян) пошутил начинж и бросил окружавшим его офицерам: — Командиры рот и взводов — по машинам!

Те быстро разбежались по своим местам.

Бальян снова навел бинокль… И опять издалека прямо в глаза ударили близкие очертания предметов… У самых ног все той же пятерки продолжала расти горка карабинов… Возвращались на свое место в строю, но уже без оружия, немолодые караульные солдаты… Из дзота, куда в первую очередь заглянули разведчики, в сопровождении второго сапера с автоматом, Краснощекова, вышли двое немцев, по-видимому все время находившиеся там под его охраной.

Отряд, с нарастающим нетерпением ждал сигнала от майора Столярова. Только какого? Ведь то, что произошло у шлюза, было для разведчиков огромным, но все-таки неожиданным подарком. Пока можно лишь гадать, предусмотрел ли майор Столяров этот вариант заранее или он возник в ходе операции? Скорее всего, последнее, потому что о нем даже разговора не было. Но на всякий случай танки, которые по приказанию начальника разведки были выдвинуты вперед, продолжали стоять на краю леса, готовые в любую минуту ринуться на противника…

Однако тот уже сам без боя сдавал позиции… С вышек один за другим спускались часовые… По снежным тропинкам шли гуськом они сдавать оружие… Вскоре покинули пост и четверо солдат, охранявших ворота.

А сигнала все не было…

— Ну чего, ну чего он тянет? — не выдержал Лыткин

— Я, кажется, начинаю понимать, почему, — осторожно радуясь своей догадке, сказал замполит. — Он не хочет обнаруживать нас раньше времени. То есть пока вся охрана не сложит оружие. Ведь достаточно одному немцу ускользнуть, как о захвате шлюза и вообще о рейде станет известно всем!

— А что, зайцы-кролики! В этом что-то есть!—-воскликнул смершевец.

— Есть… нет… — не удержавшись, пробурчал капитан Федотов.

Не остался в стороне от разговора и Бальян:

— А что будем делать с пленными? Ни оставлять их нельзя, ни вести за Одер? И как быть с охраной шлюза?

— С нашей, что ли? — спросил Лыткин.

— Ну да! Как только фрицы обнаружат, что наши уже на подходе, а шлюз стоит как ни в чем не бывало, они обязательно пришлют новых подрывников!

— Майору Столярову можно позавидовать. Какое счастье командовать такими стратегами, — ядовито заметил бригадный инженер.

— Ирония понятна, но не больше, — огрызнулся Бальян.

— Главное, зайцы-кролики, надо разбираться в психологии немцев, — продолжал Лыткин. — А кто лучше знает ее, чем Столяров?

— Ты что этим хочешь сказать? — встрепенулся начинж.

— Да ничего, — ответил контрразведчик.

— Подождите… Ах вот вы о чем! — вдруг догадался замполит. — На мой взгляд, об этом давно следовало забыть…

Бальян тоже понял, что имел в виду Лыткин, и также осуждающе посмотрел на него.

— Да ну вас! — растерянно отмахнулся тот, уходя от прямого ответа.

Бригадный инженер хотел сказать что-то еще, но в этот момент стоявший на сиденье бронетранспортера Наследничек высоко поднял в правой руке «шмайссер». А рядом, дублируя сигнал, вскинул свой автомат и Боря Коноваленко. Это означало одно: «Вперед! Путь свободен» — Давай двигай! —крикнул начинж старшему лейтенанту Булавину, возвышавшемуся с биноклем на крыле танка. — Только не стрелять и не ломать ворота!

— Поехали! — крикнул тот в открытый люк механика-водителя и, поймав на себе дружеский взгляд Бальяна, шутливо бросил: — Привет, Муму!

Тридцатьчетверка взревела и, выскочив на открытую дорогу, устремилась к воротам. Следом за ней двинулась вся колонна…

4

То, что к русским подошло подкрепление, повергло немцев в полнейшую растерянность. Они испуганно жались к стене казармы и со страхом поглядывали на подходившие танки, артиллерию и бронетранспортеры.

Соскочивший с командирского «майбаха» капитан Федотов первым подошел к начальнику разведки и крепко обнял его:

— Сашка!

— Ну, ну, Сев, кости поломаешь! — взмолился майор Столяров. И все же по нему не было видно, чтобы он сколько-нибудь удивился такому порыву начинжа.

«Бог ты мой, да ведь Федотов пошел в рейд, чтобы быть рядом с другом, — неожиданно осенило Бальяна.— Право же, на подобное не каждый решится!»

И он впервые посмотрел на бригадного инженера, на его хмурое лицо со сросшимися бровями приязненным взглядом.

Почувствовав, что на какое-то мгновение он привлек к себе внимание, начинж смутился и отпустил друга.

— Товарищ майор! Как вам удалось? — сгорая от любопытства и сияя от восхищения, спросил Бальян.

— Просто, просто, Гера, ларчик открывается! — похлопал газетчика по плечу довольный майор Столяров.

— Ну, а все-таки, как?

— Как? Сперва я нашел с ними общий язык как власовец, а потом как советский офицер. Последнее было не так уж и трудно. Командиру немецкой роты я дал полюб﻿оваться в бинокль на наши «тщательно», —майор Стояров бросил иронически-осуждающий взгляд на Булавина и Федотова, —замаскированные танки, и он понял, что сопротивление бесполезно. А охрана, в основном старики, воевать не хотят…

— Все равно здорово!

Но командир уже отвлекся от Бальяна. К нему подходили офицеры и крепко, от всего сердца пожимали руку.

Остальным участникам рейда, влюбленно глядевшим на него с танков и бронетранспортеров, он ответил короткой благодарной улыбкой. И, не теряя больше времени на сантименты, заговорил о делах:

— Прошу внимания, — замечание относилось в основном к тем командирам, которые еще не остыли от возбуждения удачей и с любопытством глазели на пленных немцев. —Вот эта дорога, — показал он на снежную колею, проходившую через всю зону к дальним южным воротам,—ведет прямиком в Гросс-Кирстен. За тридцать-сорок минут, если нам ничего не помешает, мы будем там… Но вот какая загвоздка: мы связаны по рукам и ногам…

Бальян был прав. Майора Столярова беспокоило то же, что и других: как обеспечить безопасность шлюза до подхода главных сил. И попутно — что делать с пленными.

Правда, выход из положения указывался еще в радиограмме комбрига. Но им и не оставалось ничего другого, как выставить сильную охрану, хотя это ослабляло их и без того крохотный отряд.

— Вся надежда на тебя, Костя, — обратился майор к командиру роты автоматчиков. («Так, значит, Панкратова зовут Костя», — отметил Бальян.)—Придется для охраны шлюза и пленных выделить один взвод.

— Целый взвод? — переспросил тот.

— Да, целый, — подтвердил начальник разведки и, чтобы покончить с этим вопросом, распорядился:— Оставь взвод лейтенанта Баженова.

— Я хотел Лури, — возразил Панкратов.

— Почему Лури? — удивился командир отряда.

— У него вся семья погибла. Тридцать пять человек. Он один уцелел… Должен же кто-то в живых остаться?

— Хорошо. Пусть Лури…

— Товарищ гвардии майор! — окликнул командира отряда из штабного «майбаха», притулившегося к дзоту, «Кренкель». — Связь есть! Давайте донесение!

— Сейчас! — майор Столяров написал что-то в блокноте. — Короче не скажешь: «Взрыв предотвращен. Выставляем охрану. Одер в полутора километрах. Продолжаю движение к Гросс-Кирстену», — и, вырвав листок, отдал его радисту.

Ответ комбрига поступил незамедлительно.

— Первая новость,— сообщил майор офицерам, пробежав глазами ответную радиограмму, — командование одобрило наши действия. Вторая —наши уже вышли на шоссе и идут нам на помощь.

— Как далеко они от нас? — недоверчиво спросил бригадный инженер.

— В шестидесяти километрах. При благоприятных условиях они будут здесь через два-три часа, —ответил начальник разведки.

— Саш, я бы им на это радировал: интересно, где бы мы сейчас были, если бы ждали благоприятных условий?

Что можно было ответить на это?

— Лури, построй свой взвод! — приказал Панкратов.

И в этот момент прямо над головой у всех раздалась исступленная дробь пулемета: «Та-та-та!» Словно кто-то отбойным молотком вспорол намертво промерзшую землю.

Разрывая рот в крике, к ним обернулся и, цепляясь руками за пустоту, медленно осел в снег офицер из охраны шлюза. Из толпы пленных вывалился беззвучно и упал головой в сугроб еще один немец. Остальные заметались, не зная и не видя, откуда бьет пулемет. Первой мыслью Бальяна было, что это прошелся очередью кто-то из разведчиков. Но когда он увидел последнюю жертву обстрела — одного из саперов, раненного в голову, то понял: стрелял какой-то взбесившийся гитлеровец. Новая очередь уложила еще троих пленных и одного десантника.

— Всем укрыться за танками и «майбахами»! — приказал, перебегая от машины к машине, майор Столяров. — Бьют вон оттуда!

И тут Бальян ясно увидел, как из чердачного окна котельной, находившейся в двухстах метрах от казармы, в их сторону брызнула новая огненная струя. Пули зацокали по броне «майбаха», за которыми укрывались замполит и начинж.

И опять больше всего досталось пленным. Один был убит наповал, другой пополз к дзоту, обливаясь кровью.

Командир отряда крикнул Дмитриеву:

— Пленных всех за казарму!

Миша и присоединившийся к нему Наследничек бросились к пленным, неожиданно оказавшимся между двух огней.

— Шнель! Шнель! Мать вашу!..— орал Наследничек.

— Ком! Ком!.. Ах ты, ешь твою двадцать! — тащил какого-то упиравшегося немца за шиворот Дмитриев.

Так, пятясь и совершая короткие перебежки, оба разведчика направляли растерявшуюся толпу в грязно-зеленых шинелях за угол казармы. Впрочем, долго уговаривать бывших резервистов не пришлось. Хоть с запозданием, но они все-таки сообразили, что спастись можно только там.

— Товарищ гвардии майор!—спрыгнув с танка на землю, обратился к командиру отряда Булавин. — Разрешите, всего один фугасный?

— Не надо! И без того много шума!

— Ну и зря! Я бы ему заткнул пасть одним снарядом!

— Пошли-ка лучше одну из машин. Пусть разнесет эту чертову будку… Только без единого выстрела!

— Это можно… Но на всякий случай дайте несколько автоматчиков. А вдруг там засели «фаустники»?

— Панкратов, выдели четырех бойцов! — приказал майор Столяров командиру десантников.

— Романычев! — крикнул лейтенант, выглядывая из-за тридцатьчетверки. — Бери троих и подстрахуйте танкистов!

— Сергачев, Ивановский и Тимошенко — за мной! — распорядился старший сержант.

Те поднялись и, пригибаясь, двинулись за своим отделенным.

— Не робей, пехота! — напутствовал их Булавин.

Перебежав на ту сторону казармы, невидимую пулеметчику, они сокращали расстояние, которое должны были проскочить под огнем, минимум на сто — сто пятьдесят метров…

Немецкий пулеметчик между тем не унимался. Он бил частыми и короткими очередями, не давая никому поднять голову. И если бы участники рейда и пленные не попрятались, он бы выкосил уйму народа…

И все же, несмотря на ослеплявшую его ярость, гитлеровец зорко следил за действиями противника. Когда танковые орудия поползли вверх, он тут же убрался куда-то в глубь помещения. Дышать стало легче, но не надолго: пулеметчик понял, что русские почему-то опасаются стрелять из пушек.

А в это время Романычев и его три товарища — где ползком, а где короткими перебежками — продвинулись к котельной еще метров на пятьдесят. Последний бросок, и вот уже «мертвое» пространство.

Сперва четверка попробовала ворваться в здание через дверь, но она была заперта. Как ни пытались солдаты высадить ее —вначале плечами, ногами, потом прикладами автоматов,— ничего не получилось. То ли была на десяти запорах, то ли ее намертво забаррикадировали. К счастью, окна котельной располагались низко, в метре от земли, и это намного облегчило бойцам задачу проникнуть внутрь. Но пробыли они там не больше минуты— выскочили оттуда как ошпаренные, строча из автоматов. Энергично замахали руками: «Давай! Давай!»

Один из шести танков взревел и прямо с места, на большой скорости, поворачивая на ходу башню орудием назад, устремился к котельной. Во все стороны полетели ошметки снега. Таран пришелся на ту часть здания, где находилась неукротимая дверь. Продавив мощным ударом переднюю стену, тридцатьчетверка приняла на свои могучие плечи гору кирпича и железа. Добрых две-три минуты она крушила все, что оказывалось у нее на пути. Вскоре от котельной остались груда кирпичей и сильно накренившаяся металлическая труба.

Казалось, все было кончено. Но едва только танк, весь в черных пятнах от копоти и грязи, выбрался из развалин, как огромной силы взрыв взметнул в небо остатки котельной. Летели кирпичи, железные конструкции, бревна, земля, снежная пыль.

Первая мысль была: взорвали шлюз! Но вот осела пыль и рассеялся дым, и все увидели, что основные сооружения целы и невредимы, а пострадала лишь одна котельная.

Отряд вздохнул с облегчением.

Вскоре от пленных стало известно и имя пулеметчика. Это был некто Юнгер или Юнкер, оголтелый нацист и фанатик.

Трудно сказать, чего добивался он, подрывая себя вместе с развалинами. Скорее всего, это был акт отчаяния.

Но результаты для участников рейда могли быть самые печальные: нет сомнения, что взрыв, а возможно пальба из пулемета и автоматов были слышны в западном берегу и немецкое командование попытается как можно быстрее установить причину и принять меры.

Действительно, через две-три минуты в нескольких местах в казарме нервно затрезвонили телефоны.

— Ну, гаврики, кончилась наша легкая жизнь! — озабоченно проговорил командир отряда и бросил Зимину: — Быстро — бригаду!

На этот раз связь была установлена почти мгновенно

— Радируйте полковнику, — сказал майор Столяров.— Вот текст: «Захватить объект скрытно не удалось. Пока доберемся до Гросс-Кирстена, противник подготовится к отпору. Жду указаний. Столяров».

«Стой! Жди приказа!» —сразу же последовал ответ.

Всего шесть минут потребовалось комбригу, чтобы обсудить сложившуюся обстановку не то с командованием корпуса, не то со своим штабом.

«Обеспечьте объект сильной охраной. Переправляйтесь там, где находитесь. Спешим на помощь. Желаю успеха». Впрочем, другого ответа вряд ли можно было ожидать.

Значит, плацдарм, который им предстояло захватить, лежал перед ними в нескольких минутах хода. Гросс-Кирстен, где они вначале должны были форсировать Одер, оставался в стороне, в десяти километрах. Между тем расстояние до Вайсенберга с его важнейшими шоссейными и железными дорогами от Штойбена почти такое же, как от Гросс-Кирстена. Правда, здесь Одер пошире. Да и не столь удобны подступы к Вайсенбергу. Зато значителен выигрыш во времени.

— Панкратов, выдели еще несколько человек в охрану шлюза, — приказал напоследок командир отряда.

— Товарищ гвардии майор, у меня уже и так мало осталось! — взмолился командир роты автоматчиков, и его иконописное лицо приняло почти страдальческое выражение.

— Вы хотите, — неожиданно перешел на «вы» майор Столяров, — чтобы я вас заставил повторить приказание?

— Слушаюсь! — козырнул Панкратов.

— Сев, оставь на всякий случай здесь парочку саперов! — обратился командир отряда к начинжу.

Бригадный инженер молча кивнул головой.

— Ну все, по машинам! — сказал командир отряда.

— По машинам!.. По машинам!.. Заводи! —подхватили командиры рот и взводов.

К майору Столярову, уже было занесшему ногу на командирский «майбах», шагнул круглолицый лейтенант Лури.

— Товарищ гвардии майор, а что нам делать с пленными? То ли шлюз охранять, то ли их?

— Загоните их всех в подвал казармы и заминируйте двери!..

— Слушаюсь!

— Да, а поляка куда? Поляка куда? —спохватился замполит, увидев невысокую понурую фигуру в кожаной куртке.

— Лури! Отпустите поляка домой! И запишите все его данные. Представим к правительственной награде! — сказал майор Столяров, поднявшись в машину.— Ну, братцы, ни пуха ни пера!

— Вам — тоже! — ответил лейтенант Лури.

— Стой! Стой! — выбежал из какой-то будки рыжий старшина Петухов. — Меня позабыли!

— Позабудешь тебя!— усмехнулся бригадный инженер, подняв сросшиеся брови. — Ну что?

— Полный порядок! — ответил командир саперного взвода, залезая в головной бронетранспортер. — Чо надо обезвредили, чо надо перерезали… Теперь посуху до Берлина дойдем!

— Ишь ты, прямо до Берлина, — отозвался начинж. — Сперва Одер форсируй! А потом, если повезет, Бобер, Нейсе и Шпрее!

— Чего-то многовато?

— Я только главные назвал. А есть и поменьше.

— Да, как ни старайся, а чо-нибудь да замочишь! — почесал за ухом старшина.

— Комиссар сел? — обернулся командир отряда и, увидев только что поднявшегося в машину Кузнецова, приказал водителю: — Вперед! Полный газ!

Вскоре вся колонна неслась вдоль шлюза туда, где за высокой насыпью раскинулся уже совсем близкий, но пока еще наполовину скрытый от взоров Одер, «река немецкой судьбы», как ее с пафосом обреченных называли сами гитлеровцы.

Глава девятая

1

Наконец встревоженным взорам бойцов открылась широкая, но заметно уже, чем Висла, река, скованная каким-то странным, бугорчатым, возможно было тронувшимся с оттепелью, а потом заново застывшим льдом. Неподвижная и безмолвная, чужая и враждебная, она, как они чувствовали, до поры до времени скрывала от них свое затаенное коварство.

Первым сбежал на лед Наследничек. Проверяя его крепость, он легонько, как перед партнершей в бальном танце, потопал ногой, а потом, осмелев, проехался по гладкому обесснеженному месту взад-вперед, как на коньках. И напоследок, чтобы окончательно увериться в прочности ледового покрова, отбежал от берега метров на десять и попрыгал там, с силой вколачивая каблуки.

— Товарищ гвардии майор! — крикнул он наверх командиру отряда. —Кряхтит, но не сдается!.. Эх, милаша!..

— Пошли, Сев,— сказал начинжу Столяров, —проверим, выдержит ли машины?

— О танках нечего и думать, — ответил тот. — Боюсь, что и «майбахи» не пройдут.

— Миша… и вы, лейтенант… пойдемте, — позвал майор Дмитриева и Гогичейшвили. — Захватите лом!

Притормаживая каблуками, командир отряда и начинж стали спускаться по откосу к реке.

— Может быть, удастся перебросить хотя бы батарею с «доджами»? — спросил майор Столяров.

— Сомнительно, но посмотрим, — ответил бригадный инженер.

Следом за майором и начинжем сошли на лед замполит, Дмитриев, лейтенант Гогичейшвили с ломом и увязавшийся с ними Бальян.

Отойдя от берега метров на тридцать, очистили саперными лопатками от снега небольшую площадку. С третьего — самого сильного — удара лом весь ушел в воду.

— Не пройдут «доджи»! — сказал начинж. — Придется пушки на руках тащить!

— Лейтенант! —обернулся командир отряда к Гогичейшвили. — Готовьте орудия к переправе!

Тот побежал к своим артиллеристам, стоявшим еще в походной колонне по ту сторону насыпи.

— Саш, не знаю, как тебя, но меня беспокоит это молчание,— кивнул головой на западный берег бригадный инженер.

— Выжидают,— сказал Столяров и пояснил:—Не думаю, чтобы они не слышали всей этой музыки,—показал он в сторону шлюза. И, наведя бинокль на резкость, добавил: — Смотри, одна, нет, две траншеи и между ними ходы сообщения! На целую роту рассчитано. А вот сколько на деле засело там…

— Слышишь, а может, там и нет никого? — высказал предположение начинж.

— Так уж и нет. Просто притаились, ждут, когда мы пойдем… По не думаю, что больше взвода, —ответил командир отряда. — Боевое охранение.

— Может, сперва разведку послать? —осторожно предложил замполит.

— Не вижу смысла,— ответил Столяров. — Только проволочка времени. Да и грош цена такой разведке — на виду у противника…

— Пожалуй, — смущенно согласился старший лейтенант Кузнецов.

С волнением и интересом разглядывал левый берег и Бальян, ни на минуту не расстававшийся с подаренным ему биноклем. Но, в отличие от майора Столярова, он не видел ни траншей, ни ходов сообщения. Перед его глазами проплывали кусты прибрежного тальника, склоненные под тяжестью выпавшего ночью снега; сверкающая необыкновенно свежей и чистой белизной низина, за которой совсем по-зимнему серебрился удивительно мирный и дремотный лес. Над ним или, вернее, за ним тянулся в небо шпиль не то кирхи, не то ратуши и уступами краснели красные крыши. Видимо, прямо за леском находился какой-то населенный пункт. Надо бы посмотреть по карте…

На берегу их уже поджидал старший лейтенант Булавин. Он то и дело поправлял сползавшую с глаза грязную, с многоцветными разводами повязку.

— Сережа, мы сейчас пойдем, — сказал ему майор Столяров, — а ты со всей техникой останешься здесь… Поддержишь нас огнем… В случае если немцы двинут танки, не торопись выводить коробки на гребень, а то станешь мишенью с первых же выстрелов… Укрывайся за насыпью, чаще меняй позицию… И подготовься — ну это ты и сам понимаешь — к круговой обороне… Если что поддержишь Лури…

— Ясно —почти беззвучным голосом ответил Булавин.— Устроим фрицам спектакль!

«Ему не терпится подраться с немцами, — подумал Бальян. — И ни капельки страха. Словно уверен, что его не убьют, не ранят… Мне бы такую уверенность…»

— Теперь о «майбахах»,— продолжал начальник разведки, спустившись вместе с офицерами к отряду. — Они остаются без пулеметчиков. Все разведчики, кроме водителей, пойдут со мной!.. Есть желающие стать за пулеметы?

— Давай я! — первым откликнулся лейтенант Лыткин.

Вызвались еще шесть бойцов — пятеро автоматчиков и один сапер, слывшие знатоками трофейного оружия. Но так как каждый человек был на счету, решили обойтись без вторых номеров. И двух автоматчиков снова отправили в строй…

После того как Дмитриев, Панкратов и другие офицеры доложили о готовности своих подразделений к переправе, начальник разведки просто, как будто речь зашла о какой-нибудь прогулке, сказал:

— Ну, пока немец не расчухался — пошли!

И продолжил, взобравшись на насыпь:

— За мной, гаврики!

Не крикнул, скорее проговорил. За ним через насыпь перевалили и, следуя за своими взводными и отделенными, оравшими еще не в полный голос: «За мной! Вперед!», неуверенно сбежали на лед и небольшими группками двинулись к тому берегу разведчики, автоматчики, саперы, связисты. Мало кто шел налегке. Большинство тащило на себе пулеметы, противотанковые ружья, вещмешки, до отказа набитые гранатами и патронами, шанцевый инструмент, ящики со снарядами. И это не считая обязательных автоматов и запасных магазинов к ним…

С самого начала здорово поотстали артиллеристы, которым пришлось сперва на «доджах» вкатывать, а потом на руках спускать свои орудия. Человек двадцать автоматчиков и саперов, оказавшихся поблизости, бросились им помогать. Лед прогибался и трещал…

— Слушай, друг! —крикнул начинжу лейтенант Гогичейшвили. —Сердце мне говорит: потопим орудия!

— Трунов, Бордюков и Климов, живо за досками! — приказал своим саперам бригадный инженер.

Значит, прихватили все-таки на всякий случай!

Но пока бойцы бегали, случилась беда. Когда первая пушка была уже метрах в сорока от берега, лед под ней вдруг треснул и, отколовшись, начал медленно погружаться в воду. Орудие стало быстро заваливаться набок.

Бальян и те, кто волочил пушку с правой стороны, едва успели отскочить.

— Не отпускай!.. Не отпускай!.. Разворачивай влево!.. Разворачивай влево! — надрываясь, кричал лейтенант Гогичейшвили.

Но орудие, несмотря на цеплявшийся за него десяток рук, продолжало тяжело сползать в воду. Наконец оно тихо булькнуло и исчезло на глазах. Вместе с ним провалился под лед командир огневого взвода, тот самый старшина, который третьим ехал в кабине рядом с Владиком. До последнего он не выпускал из рук пушечного колеса.

— Хлопцы! Спа… — только и успел крикнуть он. И уже больше не появлялся: то ли зацепило чем-то, то ли придавило.

Отскочив от полыньи, на поверхности которой зловеще пузырилась вода, часть бойцов бросилась помогать другим расчетам, а часть пустилась вдогонку вырвавшимся вперед разведчикам и автоматчикам.

Продвигаться было трудно, за ночь намело уйму снега, мягкого и рыхлого. А под ним вовсю разбойничал лед — скользкий, неровный и по-прежнему ненадежный. Хорошо еще, что Бальян весил всего шестьдесят два килограмма и был налегке — с одним автоматом и двумя запасными дисками.

Вскоре он догнал Толю Волынского, у которого по бокам топорщились пузатые санитарные сумки, до отказа набитые бинтами и ватой. От возбуждения его и без того юношески румяное лицо пылало, как будто он только что побывал в бане.

Толя на ходу крикнул приятелю:

— Как рука?

— Рука? А я и позабыл о ней!

Вот чудак, нашел время, когда спрашивать!

И тут Бальян, тоже совсем не к месту, вспомнил о Гале. Она как живая на мгновение появилась перед ним, волнуя и тревожа своей странной, одновременно благосклонной и полунасмешливой, некрасивой улыбкой. Он уже раскрыл рот, чтобы спросить, где она, но не успел…

На том пока еще далеком берегу громыхнул орудийный выстрел.

— Ложись! —заорал Толя Волынский, сильно дернув Бальяна за рукав.

В долю секунды они распластались на снегу, пропахав собою две глубокие борозды. Лед под ними сильно встряхнуло, и где-то близко глухо забарабанили осколки.

Второй снаряд разорвался далеко впереди —на середине реки. Третий упал уже в нескольких шагах от наступающих бойцов…

Кончив пристрелку, немцы открыли ураганный огонь. Снаряды с гулом пробивали и взламывали лед. Его трясло и покачивало, как плохо сколоченные деревянные мостки. То там, то здесь из недр реки вылетали столбы воды, и осколки со свистом искали свои жертвы.

Бойцы заметались…

— Командиры взводов, рассредоточить людей!.. Рассредоточить людей!.. Вперед!.. Вперед!.. Не останавливаться!— долетел до Бальяна знакомый голос майора Столярова.

— Рассредоточиться!.. Рассредоточиться!.. — подхватили взводные. — Вперед!.. Вперед!.. Не останавливаться! ..

— Санитара!.. Санитара!

— Ребята… ребята…

— Я побегу!— сказал Толя Волынский Бальяну, подобрав под мышки обе санитарные сумки, чтобы легче было бежать…

Как ни трудно было Бальяну оторваться ото льда, он вскочил тоже и побежал вперед. Как и все, он понимал, что здесь не земля и укрыться от снарядов негде… Волнами накатывала досада на самого себя… Какая нелегкая понесла его сюда!.. Никто бы и слова не сказал, если бы он остался там, за насыпью… А мог бы и вовсе не соваться — сидел бы сейчас где-нибудь в укромном уголке и строчил заглазно о героизме и мужестве участников рейда, как иронически советовал Серега Булавин…

Однако, как ни мимолетны были эти мысли, Бальян всем сердцем сознавал их постыдность и делал то, что делали другие, — с трудом заставлял себя спешить туда, откуда била по ним с закрытых позиций неприятельская батарея и где в лучшем случае останутся в живых единицы.

Когда бойцы, обегая все новые и новые полыньи от снарядов, добрались до середины реки, над грохотом орудий возник новый звук —легкий и торопливый посвист летящей мины.

И опять закричал кто-то задыхающимся голосом:

— Ложись!

Но попадали на лед только некоторые, в том числе и Бальян. Остальные продолжали бежать к западному берегу, подгоняемые своими командирами и майором Столяровым:

— Быстрей, быстрей!

Однако вслед за первой миной, которая в громе артиллерийской пальбы даже не была многими замечена, завыли еще…

Казалось, между ними и снарядами вспыхнуло соперничество, кто больше нанесет урона…

Бальяна, растянувшегося на льду в ожидании очередного близкого разрыва, заставил обернуться чей-то плачущий голос:

— А наши танки чего? А наши танки чего?

Кто это? А… напарник телефониста Мошкина! Горбом дыбилась у него на спине катушка, одна из двух, которые он прихватил с собой. Вторая с разматываемым красным трофейным кабелем валялась в нескольких метрах поодаль. То ли уронил ее при падении, то ли бросил. Рядом со связистом залегли двое десантников. На их лицах, густо заляпанных снегом, выжидательно поблескивали глаза.

— Чего хнычешь-то? Чего хнычешь-то? — скороговоркой отозвался один из автоматчиков. — Установят, откуда бьет, и жахнут за милую душу!

— Не больно они торопятся, танкисты твои! — продолжал сетовать телефонист.

— А ты глянь назад! Разуй зенки! —вдруг радостно воскликнул второй автоматчик.

Бальян поднял голову: взметая снежные вихри, на насыпь одна за другой взлетали, соблюдая между собой изрядную дистанцию, тридцатьчетверки Булавина. Сколько их? Одна… три… четыре… шесть… Все вывел!

— Ну теперь пойдет работа! — сказал второй автоматчик. И тут по сломанному носу Бальян узнал его. Это был тот самый солдат, который там, во дворце, шутки ради нахлобучил на себя меховую шапку времен Наполеона.— Айда, ребята!

И, разом поднявшись, он вскинул на плечо «Дегтярева» побежал догонять своих.

За ним припустили Бальян и солдат, вступившийся за танкистов.

Глухо ухнула танковая пушка, За ней плеснуло коротким пламенем второе орудие, третье… Вскоре непрерывный и беглый огонь вела вся шестерка.

Пролетавшие над головами снаряды на этот раз свои, долгожданные — рвались где-то (не поймешь где: с реки разрывов не было видно) на вражеском берегу. До Бальяна не сразу дошло, что били тридцатьчетверки пока наугад, вслепую. Для того чтобы засечь и уничтожить обе вражеские батареи — минометную и артиллерийскую, палившие издалека с закрытых позиций, требовалось время. И время немалое. Немцы же, оставаясь недосягаемыми для русских снарядов, как ни в чем не бывало продолжали садить из всех своих орудий и минометов.

Одна из мин с треском разорвалась в трех-четырех метрах от Бальяна, но по какой-то счастливой случайности ни один из пролетавших рядом осколков не задел его. Возможно, все дело было в том, что он на мгновение опередил разрыв — ничком упал па лед.

Этой же миной впереди были убиты два сапера. С каждым разрывом появлялись все новые и новые раненые. Между ними метался Толя Волынский. Тех, кто не мог идти сам, он оставлял на попечение Черношварца и еще двоих санитаров, которые принялись перетаскивать их на восточный берег.

А впереди по-прежнему разносился над рекой увещевающе-командирский голос майора Столярова:

— Вперед, гаврики!.. Не залеживаться!.. Вперед короткими перебежками!..

И все так же вторили ему командиры взводов:

— Короткими перебежками вперед!..

Не прошло и десяти минут с начала обстрела, как лед во многих местах был разбит. То там, то здесь зияли большие и малые полыньи, возникали и росли трещины, обламывались и крошились льдины. Несколько человек утонуло, и среди них красивый и вальяжный Женя Мережкин, по которому в каждом населенном пункте сохла какая-нибудь дивчина. Не было ни одного, кого бы не окатили с ног до головы водяные смерчи, кто бы не оступался и не проваливался в ледяную воду. Еще бы немного, и немцы добились бы чего хотели — сломав лед, отрезали русских от обоих берегов. И не где-нибудь, а на середине реки, чтобы не дать им ни вернуться назад, ни пробиться вперед.

Но, как и раньше, сквозь грохот пальбы прорывался к бойцам знакомый голос:

— Вперед, гаврики, вперед!

И те прыгая с льдины на льдину, часто и опасно оскальзываясь, не замечая в горячке боя ни ледяной воды, хлюпающей в сапогах, ни промокшей до нитки одежды, продолжали упрямо отвоевывать у реки метр за метром…

Когда вырвавшиеся вперед разведчики и автоматчики были уже совсем близко от левого берега, по ним в упор ударил немецкий пулемет. Его убийственный кинжальный огонь гитлеровцы приберегли на случай, если русские все-таки прорвутся.

Веером сходились и расходились трассы пуль, пытаясь остановить наступающих. И падали, чтобы больше никогда не встать, убитые. И звали слабыми голосами носившегося взад-вперед по льдинам Толю Волынского раненые. И опять кто-то нашел свою смерть в ледяной купели…

— Сейчас его накроют! — крикнул Бальяну ползший рядом по-пластунски молоденький автоматчик, который запомнился ему еще по картинной галерее.

— Кого? — не понял Бальян.

— Да пулемет!.. Вон глядите! — показал он рукой на уже далекий восточный берег.

Бальян обернулся и увидел на фоне неба силуэты все тех же шести танков. Два из них, что были на правом фланге, прекратили пальбу…

«Ну скорее! Ну скорее!» — мысленно торопил он медлившего, как ему казалось, с открытием огня по новым целям Булавина.

Но вот справа снова заговорили танковые орудия, и над рекой низко прошли и разорвались где-то у самого берега снаряды…

— Товарищ гвардии лейтенант! Смотрите: лупят осколочными! — радостно сообщил Бальяну десантник.—Со второго снаряда накрыли!

И действительно, немецкий пулемет уже больше не подавал голоса.

Затем танки опять перенесли огонь на артиллерийскую батарею. Вскоре снаряды с восточного берега стали, по-видимому, ложиться где-то рядом, и она несколько поубавила свою прыть. Пусть и не уничтожили ее, как пулеметное гнездо, одним махом, но, завязав ожесточенную дуэль, в конце концов принудили гитлеровскую батарею оставить наступающих в покое, отвлекли внимание на себя.

Правда, по-прежнему откуда-то — черт знает откуда! —прилетали и сыпали осколками мины. И все же теперь было не так страшно: до берега с его не разбитым, не тронутым обстрелом припаем оставалось всего несколько десятков метров…

Но тут заговорили молчавшие до сих пор траншеи. Прямо в упор хлестанули по приближающимся бойцам немецкие автоматы. Было хорошо видно, как перебегали с одного места на другое гитлеровские солдаты в грязновато-зеленых шинелях и касках.

— Короткими перебежками вперед!.. Вперед! Только вперед!.. — сам ни на минуту не прекращая стрельбы из автомата, отдавал команды майор Столяров

И обращался к тем, кто бежал рядом:

— Еще один рывок, гаврики!.. Уже скоро!

— Гранаты —к бою! — долетел до Бальяна ломающийся на ветру голос командира роты автоматчиков.

Бальян остановился и полез в карман шинели за гранатой, но вовремя спохватился: три лимонки, которые он на всякий случай захватил с собой, надлежало бросать только иэ укрытий. Иначе можно поразить и себя, и своих. По той же причине не стрелял он и из автомата: боялся попасть в бежавших впереди бойцов…

Метрах в пяти перед ним прямо с руки бил из «Дегтярева» старшина Петухов, а чуть левее, также на бегу, строчил из автомата Боря Коноваленко, а еще левее бежал, размахивая пистолетом, замполит.

И вдруг все ощутили под ногами твердую землю — первые, самые первые метры заодерской земли.

— Бей их!.. —крикнул кто-то впереди, закончив фразу крепкой и лихой бранью.

И первая граната, брошенная чьей-то сильной и меткой рукой, полетела в ближайшую траншею.

— Ура!..

2

Забросав противника гранатами, разведчики, десантники и саперы скатились в первую от берега траншею. Завязался рукопашный бой. И не было, казалось, предела его ожесточенной и безоглядной ярости. Почти в упор, с двух-трех шагов, прошивали друг друга автоматными очередями. Дрались прикладами, ножами, острыми саперными лопатками, гранатами с невыдернутой чекой. Душили, выдавливали глаза, разрывали рты. Иногда, забывшись, как в уличной драке, молотили кулаками, выламывали пальцы, выкручивали руки, впивались во что подвернется зубами, схватив за волосы, били головой о землю.

И неслись из конца в конец по траншее, продираясь сквозь лихорадочный треск автоматов и гулкие разрывы гранат, крики и ругань на обоих языках, вопли и стоны раненых…

Большинство немцев по ходам сообщения отступило во вторую траншею.

— Олежка!.. Баженов!.. Не давай им закрепиться!—крикнул одному из своих взводных Костя Панкратов, заряжая пистолет новой обоймой.

Лейтенант Баженов, которому ударом приклада выбили передние зубы, сплюнул свежую кровь и потыкал рукой в бойцов:

— Ты!.. Ты!.. Ты!.. И ты!.. За мной!

Несколько десантников ринулись за своим взводным. Расчищая себе дорогу гранатами, они проскочили короткий ход сообщения и, преследуя отступающих гитлеровцев, ворвались во вторую траншею.

Панкратов же устремился туда, где сражались автоматчики лейтенанта Крылышкина.

Держа перед собой автомат, Бальян побежал следом, то и дело шарахаясь от посвистывающих поблизости пуль. И вдруг в одном из отвилков траншеи он увидел германиста Веденеева, которого держал за грудки и не отпускал от себя какой-то заросший немец. У обоих в руках не было уже никакого оружия. Когда гитлеровец заметил приближавшегося с наведенным ППШ Бальяна, он резко отпрянул в сторону и попробовал выбраться из траншеи. И тут его срезал автоматной очередью неизвестно откуда выскочивший Бочарников.

Уничтожив странного немца, молчальник Есаул (он же любитель рифмованной прозы) побежал дальше, а Бальян с бывшим доцентом занялись поисками очков, которые тот потерял во время долгого топтания с противником на месте.

И в этот момент Бальяну отчетливо послышалось, как кто-то его позвал, и он помчался по траншее на исчезнувший и растворившийся в грохоте боя зов.

За одним из поворотов он наскочил на майора Столярова, за которым неотвязно, как белая тень двигался Павло Кухарик. Держа в руках автомат, верный ординарец зорко следил за ходом боя. Смысл своего пребывания здесь он видел лишь в том — и это он ни от кого не скрывал, —чтобы вовремя прийти на помощь любимому командиру. Так было в прошлые операции. Так было, по-видимому, и сейчас. Во всяком случае, уже в схватке за первую траншею он, как сообщил Бальяну Веденеев, ухлопал двух гитлеровцев, собиравшихся выстрелить в Столярова.

Увидев Бальяна, командир отряда неподдельно удивился:

— Гера?.. А ты как здесь?

Теперь пришла очередь удивляться Бальяну. Неужели майор только сейчас заметил его? Не видел ни во время переправы через реку, ни перед штурмом траншей? Впрочем, ничего странного в этом не было: поднимая людей со льда, торопя их, он то и дело вырывался вперед. Где ему было разглядеть всех, кто бежал позади?

— Как все, — развел руками Бальян, невольно испытывая удовлетворение оттого, что не ударил в грязь лицом.

— Живо, ребята!.. Живо… едрена вошь! — крикнул кому-то показавшийся из-за поворота траншеи Миша Дмитриев. Следом за ним выскочили Гудим, Андрюша Гаецкий, Тонечка, Наследник, Гаяз Абдуллаев и Гаррик Семенов.

— Гера, давай с нами!— зацепив насмешливым взглядом, позвал газетчика Наследничек.

— Постой! Куда? Постой!— остановил майор Столяров Бальяна, уже нацелившегося бежать за Наследничком.— Там без тебя обойдутся!

— А мне что делать?— озабоченно и смущенно спросил тот.

— Возьми кого-нибудь из автоматчиков и собери все оружие!

— Трофейное?

— Да… И наше тоже!— добавил майор Столяров и пояснил; — Оно еще нам пригодится. Особенно гранаты!

— Большие у нас потери? — сдавленным голосом спросил Бальян.

— Есть, — коротко ответил командир отряда. — Павло, быстренько к Валиеву! Пусть ведет своих людей тем ходом сообщения! Отрежет немцам пути отхода!

— Може, лейтенант сбигае? — вопросительно кивнул ординарец на Бальяна. —Ему усе одно куды иты!

— Никаких лейтенантов! — отрезал Столяров.

— Товарищ майор, а як же вы? — забеспокоился Кухарик.

— А ну, выполнять приказание! —повысил голос командир отряда и вдруг сбавил тон: — Ничего со мной, дорогой мой Павло Иваныч, за те минуты, что тебя не будет, не случится!

— Ну смотрите! —пригрозил ординарец.

До ближайшего хода сообщения он бежал, все время с тревогой оглядываясь на майора…

Бальян быстро нашел себе помощника. Это был все тот же паренек-автоматчик, со вчерашнего дня постоянно попадавшийся ему на глаза. Он стоял на одном колене и возился со своим автоматом. Короткого взгляда Бальяну было достаточно, чтобы понять, что патрон заклинило намертво. Так можно было проковыряться финкой до второго пришествия.

— Рожков! — память вдруг подсказала Бальяну фамилию автоматчика. — По приказу командира отряда поступаете в мое распоряжение!

— Ладно! — послушно ответил тот.— Вот только починю…

— Да брось его! Возьмешь себе другой —исправный! Нам приказано собрать все оружие… и наше, и трофейное…

— Зачем бросать? — отозвался Рожков, поднимаясь и закидывая автомат за спину.

— Чудак ты! —только и сказал Бальян.

— Я его еще починю! —заверил автоматчик.

— Давай собирай! —вытаскивая из-под убитого немца «шмайссер», произнес Бальян. Затем он перевернул гитлеровца на спину и обнаружил под ним две гранаты и два запасных рожка с застывшей на них густой и жирной кровью.

Рядом в двух метрах лежал молоденький, кажущийся совсем подростком немец-ефрейтор. То ли автоматной очередью, то ли осколком гранаты ему снесло весь затылок, но непокорная темная челка на лбу —осталась.

Бальяна едва не вырвало, когда он дотронулся до чего-то скользко-студенистого и липкого.

— Мозги раскидало! —просто сказал Рожков. — Тут еще… Осторожней…

Но, увидев, что Бальян из последних сил борется с тошнотой, он отодвинул его от мертвеца:

— Дайте я!

Однако и ему пришлось основательно повозиться, освобождая из цепких мертвых рук новенький «шмайссер».

Чуть дальше, в совершенно неестественной для убитого человека позе, стоял на коленях, привалившись к стенке траншеи, незнакомый Бальяну боец.

— Ленька Гришунин, —узнал Рожков и, перевернув убитого на спину, определил: — Прямо в солнечное сплетение… —И, помолчав, добавил: —Он вчерась какой-то снулый ходил. Видать, предчувствовал… Я возьму его автомат?

— Бери, конечно…

Несмотря на ожесточенное сопротивление гитлеровцев, схватка была короткой: помогла быстро одержать верх «карманная артиллерия» — так вроде бы в шутку, а на самом деле серьезно и уважительно называли бойцы ручные гранаты. Издавна повелось, что каждый разведчик и автоматчик, идя в бой, старался захватить с собой столько гранат, сколько мог унести. Набрали их как можно больше и на этот раз. И не пожалели. Не помогли немцам ни высокие брустверы, ни частые зигзаги, ни блиндажи, куда попрятались уцелевшие. От всего можно было укрыться здесь, только не от гранат.

Но потери с обеих сторон были немалые. Толя Волынский прямо разрывался на части, носясь по траншеям. Но пока он оказывал помощь только своим. До немцев у него руки не доходили. К тому же один из них, раненный в ногу, чуть не застрелил его, неожиданно выхватив из кармана маленький «вальтер». Если бы Толя не уклонился, пуля угодила бы ему в голову. По счастью, находившийся поблизости сапер сильным и умелым ударом лопаткой раскроил гитлеровцу череп. Другие раненые как будто смирились со своей участью, и все же после того случая Толя обходил их стороной. А вскоре всех вражеских солдат —и пленных, и раненых (прежде всего тех, кто мог передвигаться самостоятельно) — Степа Глотов, поигрывая тяжелой недоброй усмешкой на одутловатом лице, согнал в пятиметровый отвилок, превращенный фашистами в сортир и основательно ими загаженный.

Оставив Рожкова одного собирать оружие, Бальян перешел во вторую, только что захваченную траншею. Еще трудно было дышать и глаза обильно слезились от едкой пороховой и толовой вони. Буквально через каждые десять-пятнадцать шагов он натыкался на убитых и раненых. И то, что немцев среди них было больше, наполняло сердце Бальяна холодной радостью.

Зная, что от раненых фашистов можно ожидать всего, Бальян приближался к ним, держа палец на спусковом крючке. Но они не проявляли к нему ни большого интереса, ни активной враждебности. В основном это были тяжелораненые, и ненависть, еще недавно обуревавшая их в бою, сейчас быстро выходила из них вместе с кровью и последними силами.

Кое-где лежали и наши убитые. Возле них Бальян или замедлял шаги, или останавливался, с тяжелым сердцем вглядываясь в лица. Судя по кургузым, обтрепанным, грязным шинелям, по ботинкам с обмотками, это были автоматчики. Никого из них он раньше не видел и не знал. Или —что скорее всего —видел, но не запомнил. Да и упомнишь ли столько людей за такой короткий срок? Костя Панкратов, конечно, сразу бы сказал, кто это…

Бальян поднял взгляд, и сердце у него сжалось. Впереди на спине, широко раскинув ноги, лежал боец в белом маскхалате. Голова его была повернута набок, и лицо находилось в тени. В облике убитого выступало что-то неуловимо знакомое. Кто-то из разведчиков!.. Понимая, что это непременно должен быть человек, которого он хорошо знает, Бальян невольно, не отдавая себе отчета, всем своим существом оттягивал момент предстоящего узнавания. Коротко порадовавшись тому, что это не Миша Дмитриев и не Гаяз Абдуллаев, которых нетрудно было узнать по богатырской комплекции, а также не тощий и длинный Зубков, он подходил к мертвому разведчику, испытывая какое-то щемящее и горестное томление. Впрочем, среди разведчиков не нашлось бы ни одного, к кому у него не лежала бы душа. Нет, один все-таки был. Степан Глотов. Будущий Герой. Несмотря на бинокль, который тот подарил…

Так вот это кто… Боря Коноваленко… Синие пороховинки как никогда резко выступали на его не знавшем бритвы юношеском лице. Надо было идти, а Бальян все стоял и смотрел на почти не тронутые смертью черты…

Коротка, порою очень коротка жизнь разведчика. На﻿верно, и шести месяцев не прошло, как Боря Коноваленко отправился в свой первый поиск. Ребята со смехом рассказывали, как он стал разведчиком. Однажды Миша Дмитриев и его группа, отправляясь ночью за «языком» увидели на нейтральной полосе силуэт человека. Обрадовавшись тому, что добыча сама идет к ним в руки, они залегли за копну и стали ждать. «Язык» двигался прямо на них. Как только он подошел, разведчики набросились на него, повалили на землю и начали связывать. Каково же было их удивление, когда оказалось, что это был наш солдат, заблудившийся в поисках кухни. Быстрая и ладная работа разведчиков настолько очаровала молоденького автоматчика, что он на следующий день явился к майору Столярову и попросился в разведвзвод. С того дня и началась служба Бори Коноваленко в разведке.

Несмотря на три ранения —два легких и одно тяжелое, — можно считать, он был удачлив…

Удачлив до нынешнего дня…

3

Скорбно вздохнув, Бальян двинулся дальше. Сразу же за третьим поворотом он увидел майора Столярова, которому Толя Волынский старательно и аккуратно бинтовал голову.

— Да вот, зацепило немного… выдрало шерсти клок, — заметив встревоженный взгляд газетчика, сказал командир отряда и, поморщившись от боли, нетерпеливо бросил телефонистам, которые в отвилке рядом возились с аппаратом:

— Ну что, скоро будет связь?

— Сейчас, сейчас, — заторопился Мошкин, зачищая финкой конец красного трофейного провода.

— Как, ничего серьезного?— не очень доверяя бодрому заверению майора, что рана чепуховая, спросил Бальян военфельдшера.

— На этот раз — да! —ответил Волынский, накладывая очередной тугой виток бинта.—Легкое касательное ранение правого темени.

— Вот-вот, легкое касательное, — охотно подтвердил Столяров и, опять поморщившись, осведомился у Толи: — Все?

— Товарищ гвардии майор! Связь есть! — вдруг радостно сообщил Мошкин. — «Ландыш»! «Ландыш»!.. Как слышите?.. Сейчас будете говорить с «Десятым»!.. Товарищ гвардии майор! Гвардии лейтенант Лыткин!

— Спроси сам, как дела у них?

— Товарищ гвардии лейтенант,— заорал в трубку связист,— «Десятый», спрашивает, как дела у вас? Не слышу!— От напряжения, с которым Мошкин слушал тот берег, кожа на его лице натянулась, и крохотный, словно срезанный подбородок вообще куда-то пропал— Да! Хорошо, передам!.. Товарищ гвардии майор! Немец выпустил несколько снарядов по казарме. Но все мимо!

— Скажи Лыткину, пусть доложит полковнику о за хвате плацдарма. И поторопит его!.. Передай «Кренкелю», чтобы все время держал связь с бригадой!

— Сейчас передам!.. Слышишь, «Ландыш»?.. «Десятый» приказал… — и он слово в слово повторил все что сказал начальник разведки.

— Полный порядок! —проговорил Толя Волынский заканчивая перевязку.

— Спасибо,— поблагодарил майор Столяров и бросил Павлу Кухарику, жалостливо поглядывавшему на него сзади:— Командиров рот и взводов — ко мне!

Ординарец сложил ладони рупором и зычным голосом прокричал приказ сперва в одну сторону траншеи потом в другую.

И понеслось по плацдарму:

— Командиров рот и взводов —к гвардии майору!

«Почему рот? —удивился Бальян. —Из командиров рот здесь один Костя Панкратов… Скорее всего, майор оговорился, а Павло и другие повторяют не задумываясь!»

Когда командиры взводов и Панкратов подошли, майор Столяров приказал им доложить о потерях.

Оказалось, что из тех, кто ступил на лед, до левого берега добралось сто семьдесят два человека. Пятеро бойцов было убито и восемь ранено при штурме траншей.

— Итак, не считая Геры,— все посмотрели на Бальяна,— нас сто пятьдесят девять, — заметил майор Столяров.

— Почему не считая? —обиделся Бальян.

— Ну тогда его шестьдесят,— мягко поправился командир отряда. — Без артиллеристов и их помощников. Это еще минимум три десятка человек.

— Ось вже прибулы! — радостно оповестил собравшихся офицеров Павло Кухарик.

Все посмотрели туда, куда он показал и увидели неподалеку противотанковое орудие, которое его расчет уже почти дотащил на руках до левого берега. Вторая пушка отстала от первой метров на тридцать, а третья находилась еще на середине реки. Было видно, как выбивались из последних сил солдаты, облепившие их со всех сторон. Перед пушками сновали саперы, ловко и умело орудовавшие широкими досками, которые они перекидывали через трещины.

Впереди пушек шагал, распоряжаясь саперами, бригадный инженер. Позади гуськом тянулись солдаты. Одни тащили снарядные ящики волоком, с помощью ремней и веревок, другие на себе, низко согнувшись под их тяжестью. Замыкал эту цепочку Владик.

«А он как здесь, на этом берегу? — смутился Бальян. — Попросили помочь или приказали?.. Пожалуй, он единственный, кто пошел в рейд не по своей воле… Да здорово я удружил ему… Хотя при желании он мог бы и отказаться… Воистину судьба играет человеком. В конечном счете, каждый из нас, — ища себе оправдание, философствовал Бальян, — и орудие ее, и жертва…»

Что-то крича и ругаясь, из-за второго орудия выскочил лейтенант Гогичейшвили. Его по-кавказски тонкая и щегольская фигура мелькала то в одном месте, то в другом.

— Панкратов, пошли людей помочь им! — обернулся майор Столяров к командиру роты автоматчиков.

— Олежка, бери своих и вкатите пушки! — распорядился тот.

Лейтенант Баженов, плотно прижимавший к разбитому рту окровавленный носовой платок, кивнул головой и, сутулый, нескладный, зашагал к своим бойцам…

И вот уже первое и второе орудия, подхваченные двумя десятками новых сильных рук, лихо запрыгали по твердым, как камни, прибрежным кочкам, скрытым под пушистым снежным одеялом.

Бинокль Бальяна оставил в покое пушки и нацелился на далекий восточный берег. Все шесть танков, еще недавно видневшиеся на насыпи, теперь укрывались где-то за нею —очевидно, меняли огневую позицию. В следующий раз они появятся там, где их меньше всего ждут.

Скользя по белой поверхности реки, окуляры то и дело спотыкались о серые бугорки, неподвижно лежавшие на льду. Бальян почувствовал, что он не в состоянии остановить дрожь в руках… Боже, сколько полегло народу! Нет, тут как минимум человек двадцать — двадцать пять… А с теми, кто пошел ко дну, и все тридцать будет!.. И хоть бы кто-нибудь шевельнулся!., Неужели здесь только одни убитые?.. Но, может быть, среди них есть и раненые?.. Ага, вот и Черношварц!.. Подавшись всем корпусом вперед, он тянул волоком тяжелораненого завернутого в плащ-палатку. Тянул медленно, осторожно, чтобы ненароком не зашибить, не затащить в полынью… А это кто?.. Но когда боец, перевязывавший второго раненого, поднял голову, у Бальяна екнуло сердце: он узнал Галю. Ему даже показалось, что она увидела наведенный на себя бинокль и улыбнулась. Возможно, все той же полунасмешливой и доброжелательной некрасивой улыбкой.

Боясь, что его кто-нибудь застукает за разглядыванием девушки, Бальян быстро опустил бинокль и смущенно повернулся ко всем…

— Куда поставить орудия? — спросил, стоя над траншеей, лейтенант Гогичейшвили.

— Вон за теми бугорками видите недорытые окопы и ровики? — показал командир отряда. — Лучшей огневой здесь не найдете. Будете как у Христа за пазухой!

Гогичейшвили молча обвел взглядом местность и сдержанно согласился:

— Пожалуй!

И пошел обратно к поджидавшим его артиллерийским расчетам.

Не прошло и нескольких минут, как иптаповцы, скинув промокшие, обледенелые ватники и шинели, дружно заработали саперными лопатами и кирками: принялись сооружать орудийные площадки, углублять укрытия для пушек, копать щели и окопы для себя и командиров, рыть ниши для снарядов, маскировать огневую срезанными поблизости кустами.

С того берега, вместе со снарядными ящиками, приволокли рулон белейшего и тончайшего трофейного полотна— на прежних стоянках им укрывали орудия, маскировали как от артразведки противника, так и от воздушного нападения. И хотя с самого начала было ясно, что полотно вряд ли сегодня понадобится, его все-таки на всякий случай взяли…

Вон рулон лежит, почти совершенно сливаясь со снегом…

В траншею тяжело спрыгнул бригадный инженер. Перед ним расступились, пропуская к майору Столярову.

— Сильно задело? — первым делом обеспокоенно спросил он забинтованного приятеля.

— Да ерунда, —успокоил тот начинжа. — Прическу слегка попортило. Была полька, стал полубокс…— И, обращаясь к присутствующим (хотя разведчиков никто не звал, кое-кто из них, встревоженный вестью о ранении майора, тоже забежал на командный пуикт), спокойно произнес: — Ну, гаврики, давайте готовиться бою!.. Я думаю, что скоро пойдет!

— А что делать с пленными? — как бы собравшись с духом, спросил Глотов.

— С пленными? Отправить на тот берег!

— С охраной?

— Без.

— Как бы не разбежались…

— Не разбегутся, —уверенно сказал майор и навел бинокль на лесок.— Будем держать под прицелом пулеметов. С нашей и той сторон.

— А раненых, товарищ гвардии майор, куда? —спросил Толя Волынский.

— Пока пусть побудут здесь. Там,— кивнул он на далекий шлюз, — еще может такая каша завариться!.. А своих раненых немцы пусть берут с собой!

— Ясно! — ответил военфельдшер.

— Веденеев! Где Веденеев? — спросил командир отряда.

— Я здесь, — ответил тот, выходя вперед.

— Слышали разговор о пленных?

— До последнего слова!

— Берите Глотова и еще двух человек и выводите пленных на лед. Укажите им направление движения — прямо на пулеметы! Предупредите их: если хоть на десяток метров отклонятся в сторону, пусть пеняют на себя!

— Слушаюсь! — Веденеев поправил косо сидевшие на носу очки и обратился к Глотову: — Пойдемте!

Разведчик бросил сердитый взгляд на майора Столярова и нехотя, ленивой походкой двинулся за переводчиком.

«Ну и гусь! — возмутился Бальян. — Майор представил его к самой высокой награде, а он еще чем-то недоволен. Наверно, обиделся, что подчинили рядовому!»

— Пулеметы и пэтээры, — продолжал ставить перед взводными задачу на оборону командир отряда,— установить на флангах и вот тут… Кто говорил, что нашел склад фаустпатронов?

— Я! —откликнулся Гаррик Семенов, просыпая на землю махорку из свертываемой «козьей ножки».— Вот черт

— Сколько их там?

— Сколько?— растерянно переспросил разведчик, как всегда склонив голову набок. —Еще не подсчитали! Не успели. Но — много. Не меньше полета будет!

— Сев! —обернулся командир отряда к начинжу.— Осмотри их и распредели по взводам. Пусть Веденеев переведет инструкцию и объяснит автоматчикам, как пользоваться. Тем, кто не умеет.

— Ясно,— ответил тот и обратился к Семенову: — Пошли! Потом, потом покуришь!

— Так я ж на ходу…

— Шагай вперед, показывай!..

— Дай докурю! — протянул руку Гаррик к Андрюше Гаецкому, тянувшему сигарету. — Ну, давай быстрей!

Сделав еще пару глубоких затяжек, Гаецкий отдал чинарик. Семенов взял его и бросился догонять бригадного инженера.

Бальян проводил разведчика почтительно-изучающим взглядом.

«После того что с ним произошло, ему, наверно, уже ничего не страшно, — подумал он с осторожной и робкой завистью. — Жутко подумать: не приди кому-то в голову рыть землянку именно в этом месте, а не в другом, даже в полуметре обок, он бы так и остался там на веки вечные. Словно чей-то невидимый перст указал!.. Так повезти может раз в сто лет! И одному из ста миллионов! Но по виду Гаррика не скажешь, что он сколько-нибудь чувствует свою исключительность. Солдат как солдат!.. Хоть бы на секунду заглянуть ему в душу…

А вдруг после того, что он пережил тогда, ему еще страшнее умирать?..».

Но тут внимание Бальяна привлек разговор между командиром отряда и Мишей Дмитриевым.

— Товарищ гвардии майор, будем углублять траншеи или нет? — спросил командир разведвзвода. — И брустверы со стороны противника вроде бы низковаты? Могли бы, едрена вошь, и побольше подсыпать!

— Я вижу, ты б не возражал, чтобы немцы и о высоких брустверах для нас позаботились?— с добродушной иронией осведомился майор Столяров.— Такие великолепные траншеи нам подготовили, а он еще недоволен…

— Так для Мишки они все равно мелковаты!— вставил Наследничек, поигрывая одной из своих заразительных улыбок.

— Ну вот, пусть он себе и подроет, сколько требуется, —заметил командир отряда.

— И тем, кто росточком не вышел, под ножки подсыпет,— продолжал разведчик.

Эти слова Наследничка вызвали оживление. Они были восприняты как прямой намек на стоявших рядом коротышек —Бальяна и самого майора Столярова. Правда, начальник разведки был на несколько сантиметров выше, но эта разница почти не замечалась в соседстве с двухметровым Дмитриевым.

Однако камешек в свой огород командир отряда принял легко. Переждав смешки, сказал:

— Ну, все… Командирам рот и взводов позаботиться о совершенствовании траншей. Где нужно — поднять брустверы, а где нужно — пересыпать на другую сторону… Великанам нашим советую все-таки углубить свои ячейки… Петухов и Зубков, это и к вам относится!

— Слушаюсь! — ответил командир саперов.

— Зубков, слышишь? — повторил манор Столяров.

Кто-то крякнул, кто-то фыркнул.

— Зубу не надо, — снова заговорил, забавляя приятелей, Наследничек. — Он вдвое складывается!

Все так и грохнули, живо представив себе, как складывается пополам тощий и длинный Зубков. А развеселившись, уже не могли остановиться.

— Ой, замерз как цуцик! —вдруг воскликнул, по-девчоночьи повизгивая, Тонечка.

— Вот и займемся сейчас совершенствованием траншей, чтобы согреться… ешь твою двадцать! — с насмешливой деловитостью сказал Дмитриев, лейтенант в старшинских погонах.

— Все одно не поможет, — махнул рукой Гудим.

— Меня хоть выжимай всего!.. Вот! — подхватил бывший парикмахер Жорка Губаревич.

— Рлебята, гляньте, я весь ледяной корлкой покрлылся! Чистый брлезент! — неожиданно заговорил, нещадно коверкая слова, Зубков.

— А у меня зуб на зуб не попадает! — простучал зубами, изображая, как ему холодно, Гаецкий.

— Который зуб? — заглядывая приятелю в рот, поинтересовался Наследничек.

— Вот которлый! — Андрюша легонько толкнул плечом Зубкова. — Ой, больше не могу!

— Тихо!.. Ну, тихо, говорю! — потребовал от всех внимания Гудим. —Слышите, как у меня в сапогах хлюпает?

— Да это у тебя сопли в носу! — сделал вид, будто прислушивается, Наследничек.

— Да и верно! — согласился Гудим и, сочно высморкавшись в пальцы, протянул приятелю: — На, подержи пока носовой платок достану!

— Доверяет! — рассмеялся Наследничек.

— Эх, братцы, взять бы с собой железную печку! — выглянув из своего закутка, мечтательно произнес телефонист Мошкин.

— Хату, корову, свиней и овечку! — под общий хохот продолжил Есаул — Бочарников.

Так, весело дурачась, жаловались разведчики на свою солдатскую долю. И самим непонятно было, как могли, искупавшись в ледяной воде, промерзнув насквозь, с добрых полчаса не замечать этого. Чего только не бывает в горячке боя и в первые минуты после него…

— Зато инше прихватили, — с некоторым запозданием сообщил помкомвзвода Гайдеко.

Он осторожно высвободился из лямок вещмешка, неторопливо, испытывая терпение товарищей, развязал тесемки.

— Ребята, держите меня, я падаю в обморок… Ой, мама! — воскликнул Наследничек и повис на шее у Жорки Губаревича, который тут же его стряхнул.

Аккуратно выстраивались в ряд на дне траншеи, по соседству с убитым немцем, бутылки трофейного коньяка: четыре… шесть… восемь… десять… пятнадцать… двадцать!

— Ну батя! Ну батя! —отдавая должное предприимчивости Гайдеко, восторгался Гудим.

— Моя думала: у него в сидоре граната! Много-много граната! — не скрывал своего простодушного удивления Гаяз Абдуллаев.

— Будет он тебе таскать гранаты: не та крепость! — дурил Наследничек. — Он и коньячком отобьется!

— Слава аллаху! Ни одна не разбила! —продолжал умиляться Гаяз.

— Ребята, давайте хоть фрица оттащим в сторону! — предложил Андрюша Гаецкий.

— Да ну его! Пусть лежит! — махнул рукой Жорка Губаревич.

— Товарищ гвардии майор, за вами последнее слово? — склонившись над бутылками, поднял глаза Миша Дмитриев.

— Как, комиссар? —спросил командир отряда у старшего лейтенанта Кузнецова.

— Если мне тоже нальете, то я «за», — пошутил замполит.

Все засмеялись.

— Хорошо, разделите на всех.

— На сто шестьдесят человек? — сразу сник ГудИм

— С артиллеристами и саперами, что подошли, будет все сто девяносто! — сказал Миша Дмитриев.

— Сто восемьдесят девять, — уточнил Бальян, великодушно жертвуя своей порцией.

— По пятьдесят три грамма на брата, — быстро прикинул в уме Жорка Губаревич.

— Вот дает! Не голова, а бухгалтерия! — восхищенно ваметил Тонечка.

— Та нэ дуже зигреешся з цього! — почесал затылок Павло Кухарик.

— Ничего, скоро согреемся, — усмехнулся автоматчик с подергивающимся веком — старый знакомец Бальяна. Он подошел на шум с приятелями — другими десантниками. — И без вина будет жарко, как в Африке!

Откупорив бутылку ловким ударом по донышку, Гайдеко налил в кружку первые пятьдесят граммов.

— Ну, пидходь, у кого нос в соплях, у кого… в сосульках!

— А у кого они уже отвалились? — шутливо поинтересовался Панкратов.

— А у кого отвалились, нехай почекае!

Первый, шмыгая своим коротким носом-пуговкой, взял кружку Жорка Губаревич, великий дипломат из Сандунов. За ним потянулись другие. Но успели принять от простуды всего человек семь, не больше. Только протянул свою кружку Есаул, как все услышали твердый и ясный голос командира отряда:

— Отставить! — И чуть тише, уже для командного состава: — К бою!

— По местам! — заметались командиры взводов и отделений. — К бою!

— Так и не успел побриться! — вдруг посетовал майор Столяров, проведя тыльной стороной руки по отросшей за ночь щетине.

«Неужели он и вправду собирался бриться? — удивленно посмотрел на него Бальян. —Или это сказано для меня в воспитательных целях? Чтобы не дрейфил?»

Быстро наверстывая упущенное, замелькали, заработали саперные лопатки, наращивая брустверы…

Через пятнадцать-двадцать минут приготовления к бою были закончены. Все, что могло и должно было стрелять, — от автоматов и пулеметов до противотанковых ружей, от фаустпатронов до пятидесятисемимиллиметровых орудий —теперь смотрело в сторону леса, откуда, непрерывно нарастая, доносился рев двигателей и клацанье гусениц…

Один Гайдеко не двинулся с места, пока не уложил в вещмешок нетронутые бутылки.

— Чого добру пропадать? —сказал он, встретившись с дружески-насмешливым, неторопящим взглядом майора…

4

Уже вовсю ревел и звенел лес, а вражеских танков все еще не было видно. Густой и частый ельник, широкой подковой окружавший плацдарм, давал им возможность невидимо приблизиться и занять исходный рубеж для атаки. Словом, с секунды на секунду из бело-зеленого полукружия должны были вылупиться бронированные чудовища.

Не трудно было прикинуть, что те три километра голого и совершенно ровного поля, которые отделяли траншеи от леса, противник мог покрыть, несмотря на глубокий и вязкий снег, за какие-нибудь пятнадцать-двадцать минут…

Майор Столяров, сопровождаемый замполитом, начинжем и Бальяном, обходил траншеи и давал последние указания перед боем:

— Огонь только по моей команде!.. Подпустить как можно ближе! Ясно?.. Как можно ближе!..

Напомнил бронебойщикам:

— Горячку не пороть!.. Бить только по бортам и гусеницам!.. Выждать, когда машина повернется боком!

Проинструктировал пулеметчиков:

— Главное — отсекать пехоту от танков… Чтобы один фриц ни к нам не дошел, ни к себе не ушел!..

И, наконец, вернувшись на командный пункт, спросил связистов, которые удобно расположились в своем отвилке на ящике из-под снарядов:

— Связь в порядке?

— В порядке, товарищ гвардии майор! — ответил Мошкин.

— Дай-ка тот берег!.. «Ландыш»!.. «Ландыш»!.. Петрович, ты?.. Передан Булавину, что половина танков —его!.. Постой, постой! Куда торопишься? Если не получится с прицельным огнем, пусть ставит заградительный!.. Да, да, ПЗО!.. Ну, ни пуха…

И только артиллеристы, которые в привычной спеши заканчивали приготовления к стрельбе, не получили от него никаких напутствий. Что другое, а как уничтожать неприятельские танки, они знали и без него. Восемь аккуратных алых звездочек, красовавшихся на одном щите, шесть на втором и семь на третьем говорили сами себя…

— Ну, теперль дерлжись! — глухо произнес Зубков, застегивая на подбородке каску, снятую с убитого гитлеровца.

И тотчас же лес с ревом исторг из себя первую немецкую «пантеру». За ней выкатили, гремя железом, еще четыре: две слева, две справа. В середине острого угла, образованного танками, шли две самоходные установки и три бронетранспортера с мотопехотой. Из-под утопающих в сугробах гусениц во все стороны летели ошметья снега.

— Ну, сволочи, как идут! — обернулся к майору Столярову сержант Гудим, выразивший желание побыть вторым номером у командира бронебойщиков Гулая.

— Хотят нас надвое рассечь… по частям уничтожить,— сказал командир отряда.

— А больше они ничего не хотят, суки? — ругнулся разведчик.

— Патроны протер? — спросил лейтенант Гулай.

— Протер… Смотри, блестят как огурчики!

От сильного возбуждения Бальян, не доверяя себе, то и дело проверял, спущен ли предохранитель. И все время хватался за бинокль…

Бронированный клин уверенно, хоть и несколько тяжеловато катил по заснеженному полю.

Над траншеей нависла напряженная до предела тишина. Было слышно, как прямо за поворотом какого-то бойца одолел сильный кашель. Да еще громко, совсем по-домашнему чихнул Наследничек.

— Будь здоров, хлопец! — сказал ему кто-то из автоматчиков.

— Данке шон! - ответил разведчик…

В бинокль уже хорошо были видны черные кресты с белыми обводами на бортах; тяжелые гроздья людей в мышастых шниелях, висящие на каждой «пантере»; камуфлированные под грязный снег с темными проталинами корпуса бронетранспортеров с изготовившимися к прыжку солдатами в касках; длинные хоботы орудий, угрожающе покачивающиеся в перекрестии линз…

Грохот приближался, нарастал, дробился на отдельные звуки: постукивание траков, надсадный рев моторов…

Бальян не выдержал — опустил бинокль, и, уже совсем близкие, танки отпрянули назад, туда, где они и должны были быть — примерно на полпути между лесом и берегом…

«Нет, больше не буду смотреть в бинокль: только страх нагоняет, — решил Бальян. — Все равно через минуту-другую начнется…»

Он покосился на майора Столярова. Тот смотрел на надвигавшийся клин неподвижным, тяжелым взглядом.

— Слышь, Саш, не пора? — придвинулся к начальнику разведки бригадный инженер.

— Нет, не пора, — ответил Столяров и, криво улыбнувшись, добавил: — Если невтерпеж, считай до шестисот…

— Интересно бы знать, а до скольких фрицы считают?— усмехнулся начинж.

— А это мы скоро узнаем… Мошкин!

— Я!

— Пусть передадут Булавину, чтоб не торопился выводить коробки!

— Есть!.. «Ландыш»!.. «Ландыш»!.. «Десятый» приказал не торопиться выводить коробки!.. Что?.. Товарищ гвардии майор, сам старший лейтенант Булавин. Он говорит: «А я и не тороплюсь!»

«Странно, почему до шестисот? — недоуменно думал Бальян, до рези вглядываясь в приближающийся клин и уже больше не прибегая к биноклю с его пугающей оптикой.— Очевидно, рассчитал, что через десять минут чертов клин приблизится настолько, насколько нужно…»

Расстояние между танками и траншеями неумолимо сокращалось. Один десяток метров за другим наматывался на поднимающие снежные вихри, гремящие гусеницы…

«Пожалуй, время уже вышло!» — зябко подумал Бальян и с беспокойством взглянул на командира отряда.

Кинув последний взгляд на еще голую насыпь майор Столяров произнес, обращаясь к стоявшим рядом командирам:

— Пора.

И, подкрепляя слова резким взмахом руки, громко и отрывисто скомандовал:

— По фашистским гадам — огонь!

— По… гадам… огонь!.. Огонь!.. Огонь!—подхватили командиры взводов и отделений.

Лихорадочно, словно состязаясь друг с другом в ярости и нетерпении, ударили все восемь «Дегтяревых». К их громким и прерывистым голосам присоединился беспорядочный треск многочисленных автоматов. С танков и бронетранспортеров, спасаясь от убийственного огня, посыпались немецкие пехотинцы.

Резко застучали противотанковые ружья. Но, в отличие от пулеметов, они включались в бой не спеша, каждое само по себе, раздумчиво выбирая цель.

Зато артиллеристы красивого лейтенанта Гогичейшвили, понимая, что их неполной батарее противостоят пять танковых и две самоходные пушки и время не терпит, открыли по вражеским машинам беглый прицельный огонь.

Гитлеровцы сразу же ответили пальбой из всех орудий и пулеметов. В обе стороны —к берегу и от него к катившему бронированному клину — протянулись короткие, как штыковые удары, трассы. Раскаленные иглы схлестывались, пересекались, настигали и обгоняли друг друга. Точно огромная сеть из смертоносных нитей опустилась на поле боя, накрывая собой и русских, и немцев…

— Смотрите, горит! — воскликнул кто-то из автоматчиков.

— Вот вам Волга… Вот вам Одер! — приговаривал с каждым выстрелом своего первого номера сержант Гудим.

— Мошкин! — крикнул майор Столяров телефонисту.— Скажи Булавину: пусть начинает!

— «Ландыш»!.. «Ландыш»!.. Почему не отвечаете?— сквозь шум боя прорвался обиженный голос связиста.

— Еше одну зверюгу разули!

— Знай наших, гад!

— Что, не нравится, сволочь?

Взбивая крохотные фонтанчики из земли и снега по самому верху бруствера пробегали быстрые стайки пуль. Прямо над головой проходили невидимые снаряды, и их разрывы все ближе и ближе подбирались к главной траншее. За какие-нибудь две-три минуты она вся наполнилась кислым запахом пороха. А сверху в нее, выдирая из глаз слезы, а из горла кашель, стекала едкая толовая вонь.

Бальян, который выпустил по мелькавшим впереди темно-зеленым фигурам несколько коротких автоматных очередей, пожаловался командиру автоматчиков:

— Костя, ничего не вижу!

— Смотри в бинокль! — бросил тот, строча из автомата.

— Я же не фокусник какой, — обиженно отозвался Бальян, — чтобы стрелять, глядя в бинокль?

— Ну чем я могу тебе помочь? —сказал Панкратов и вдруг, уставив на него свои глубокие черные глаза, быстро заговорил: — Слышишь, Гера? Если меня убьют… вот здесь… в полевой сумке… мой дневник… Я веду его уже полтора года… Ты перешли его моей маме в Ленинград. Адрес тоже тут… Только никому не говори. Дневники не разрешается вести… И письма все отошлешь обратно. Договорились?

— А если меня тоже? —спросил Бальян.

— Я и взводных просил… Ты —на всякий случай…

— Хорошо!

— Гвардии лейтенант Лыткин! — крикнул из своего закутка Мошкин.

Схватив трубку, начинж заорал:

— Петрович, ты что с… бегал? Почему не начинаете?! Что? .. Что?..

Кругом стоял сплошной грохот и треск. От близких и частых разрывов ходили ходуном и земля, и воздух. Одна взрывная волна сменялась другой. Прямо в лицо и затылок бил тугой толовый ветер…

Но только Бальян стал, осторожно выглядывая, наводить бинокль на резкость, как совсем близко от него разорвался снаряд. Возьми немцы чуточку ниже и левее, и от всех, кто находился на КП, осталось бы мокрое место. А так лишь оглушило, раскидало взрывной волной, забросало мерзлыми комьями земли, песком, снегом…

Быстро поднимались, отряхивались.

Пригибаясь, бежал по траншее на чьи-то стоны вездесущий Толя Волынский. Кого-то все-таки ранило… Кого?

И тут Бальян снова увидел бледного как полотно капитана Федотова. В одной руке он держал на весу телефонную трубку, а другой тянулся к командниру отряда:

— Саш, подойди!

— Что там У них? —вытирая грязным носовым платком кровь на щеке, спросил майор Столяров.

— Наблюдатели сообщают, что в пяти километрах в сторону шлюза движется колонна из десяти танков! Целых два взвода!

— Этого еще не хватало! — озабоченно бросил командир отряда.

— Булавин ждет указаний!

— Пусть отправляет на выручку Лури Плотникова, а сам с Нилиным занимает огневую!

— Слышишь, Булавин, посылай к шлюзу Плотникова, а сам с тремя коробками Нилина занимай огневую!.. Что?.. Спрашивает: как посылать, с «майбахами» или без?

— Конечно, с «майбахами»! Чего им подпирать насыпь!

— Ясно!.. Давай их тоже отправляй!.. Что?!. Саш, с тобой хочет поговорить Лыткин!

— Ну что там еще? — нахмурился майор Столяров и, не отрывая взгляда от поля боя, взял трубку: — Петрович? Что тебе? — И, выслушав до конца, разрешил: — Ну, оставайся!

— Чего оставайся? — ощерился начинж.

— За пленными, говорит, надо присмотреть. Вон сколько бредет по льду. Да и раненых не бросишь…

— На хрена ты его взял? — мрачно упрекнул Федотов.

— Чтобы ты не скучал, — насмешливо заметил командир отряда.

«Даже сейчас, под таким обстрелом, они не перестают пикироваться, — отметил про себя Бальян. — Вот у кого надо поучиться никогда не терять присутствия духа!»

— Надо было так: или — или! — долетел до него резкий голос начинжа.

— Мне он не мешает, — ответил командир отряда.— Даже наоборот: помогает!.. Раз человек хочет доказать своему начальству, что не трус, пусть доказывает…

— Наконец! — с облегчением воскликнул лейтенант Панкратов, нс спускавший глаз с восточного берега.

Ровно шесть минут потребовалось Булавину на то, чтобы отправить взвод Плотникова и пятерку бронетранспортеров, а самому занять огневую позицию на насыпи.

С первых же залпов трех танковых орудий стало ясно, что Булавин и его экипажи не расположены зря расходовать снаряды: разрывы поднимались и кустились в самой середине распавшегося клина.

— А!.. Что, не нравится? —ликовал и злорадствовал Наследничек, видя, как от залпа к залпу растет растерянность немецких танкистов. — Товарищ майор! Есть! Есть! Смотрите!

Бальян вскинул бинокль… Над двумя «пантерами» и одним штурмовым орудием поднимались черные клубы дыма. Вернее, уже вовсю полыхали танк и самоходка, подбитые раньше артиллеристами. А второй вражеский танк, который был накрыт снарядом с того берега, еще только пустил первый сизый дымок. Впрочем, ждать пришлось недолго. Вскоре из кормы вырвались багровые языки пламени, и сильный взрыв довершил начатое. Через несколько минут нарвался на снаряд с тридцатьчетверки и третий танк. С него сползла гусеница, и он, с ходу развернувшись, замер. Не дожидаясь нового выстрела, который мог стать последним, экипаж пулей выскочил из машины. Тратить на покинутый танк еще снаряды не имело смысла.

Уцелевшие же две «пантеры» и самоходка, ловко маневрируя между горящими машинами, с большим искусством увертывались от снарядов. Ведя огонь с коротких остановок, они пытались прежде всего поразить орудия Гогичейшвили, но заставить их замолчать могло, по-видимому, только прямое попадание…

Зато два бронетранспортера, — у третьего слетела перебитая гусеница, и он стоял неподвижно, покинутый экипажем, — пятясь, держали траншеи под огнем своих крупнокалиберных пулеметов.

Постепенно редел и треск автоматов. Укрывшись за горящими танками, немецкая пехота отчаянно отстреливалась. Положение у нее было почти безнадежное. Она уже не могла ни наступать, ни отступать: сразу же попадала под убийственный пулеметный огонь с флангов…

Восхищение всего отряда вызывали действия иптаповцев. Последним бронебойным снарядом, пущенным вдогонку, второму орудию удалось достать и прикончить одну из двух удирающих «пантер». Та же участь, наверно, постигла бы бронетранспортеры и вторую самоходку, если бы они так же в открытую не пустились наутек и не скрылись в лесу…

5

Итак, первая атака гитлеровцев была отбита, хотя еще продолжалась перестрелка с несколькими десятками панцергренадеров, брошенных на произвол судьбы своими танкистами.

— Товарищ майор, атакнем их? —с лихой бесшабашностью предложил Гудим.

— Нет, Левушка, пока побережемся: день у нас еще только начинается, —невесело ответил командир отряда поднося к глазам бинокль.

— Скоро снова попрут! — заметил Миша Дмитриев дозаряжая диск автомата.

— Да, теперь они от нас не отступятся!— согласился с ним майор Столяров.

— Не навоевались еще, парлазиты! — подал голос добровольный молчальник Зубков, снимая с ушанки немецкую каску.

— Все! Почапали менять позицию! — оповестил соседей по траншее Гудим.

Тридцатьчетверки одна за другой, развернувшись, медленно сползали с насыпи…

Бальян увидел в бинокль лейтенанта Лыткина — узнать его было нетрудно по единственному в отряде белому полушубку, — спускавшегося по откосу к реке. Он угрожающе размахивал автоматом. Вероятно, встречал пленных, гуськом тянувшихся по льду. Те из них, кто шел налегке, не тащил на себе раненых, уже приближались к правому берегу.

А вот и Черношварц с Галей. Они все еще подбирали раненых бойцов. Санитар сидел на корточках и ждал, когда девушка закончит перевязку…

«Тьиу!.. Тьиу!» — просвистело над головой. Бальян ткнулся лицом в бровку траншеи и, оставив в покое восточный берег, перенацелил бинокль на лес…

Немецкие мотострелки, где ползком, барахтаясь в снегу, а где перебежками, продолжали отходить к ельничку. Вслед им тянулись трассы пуль, настигая то одного, то другого. Теперь пулеметы били в упор короткими очередями, чтобы не расходовать впустую патроны. Огрызались немцы также короткими очередями из автоматов.

Несмотря на то что гитлеровцы выпустили по плацдарму не один десяток снарядов и множество пулеметных и автоматных очередей, убито было всего шесть человек, а ранено десять. Среди погибших оказался солдат, запомнившийся Бальяну по пристрастию к старинным головным уборам.

Из офицеров защитники плацдарма потеряли пока одного командира взвода противотанковых ружей Гулая. Уже в конце боя он был смертельно ранен разрывной пулей в грудь, и его место у бронебойки занял Гудим. Вскоре стало ясно, что оружие попало в хорошие руки. Чуть ли не со второго выстрела Гудим поджег бронетранспортер, который так ловко был «разут» его погибшим предшественником.

У иптаповцев в первом расчете были убиты наводчик и подносчик снарядов, во втором— заряжающий, в третьем — командир орудия. Об этих потерях Гогичейшвили доложил лично. Линия связи, протянутая между командным пунктом и батареей, бездействовала. У артиллеристов осколком снаряда был вдребезги разбит телефонный аппарат. Горячо расхваленный замполитом за быстроту и четкость действия батареи, Гогичейшвили вернулся к пушкам и в бешеном темпе принялся собственноручно устранять какую-то неисправность. Время от времени он отрывался от работы и диким голосом орал на расчеты, которые что-то делали не так, как ему хотелось. Снова скинув шинели и ватники, артиллеристы метались как угорелые: надо было успеть к новой атаке гитлеровцев…

Майор Столяров в сопровождении своей обычной свиты, пополненной Мишей Дмитриевым, неторопливо заканчивал обход траншей.

— Никто не видел, где Глотов? — вдруг поинтересовался он.

— В бою его вроде бы не было, — удивленно ответил командир взвода разведки.

— Как не было?

— В последний раз я его видел, когда он сгонял на лед пленных, — сообщил Дмитриев.

— Пошли кого-нибудь, пусть разыщут, —приказал командир отряда.

— Есть! — ответил командир взвода разведки и обратился к Гяецкому, мимо которого они сейчас проходили: — Андрюш, поищи Глотова!

— Миша, пошли кого-нибудь другого, — взмолился Гаецкий. — Я тебя очень прошу…

— Да ну вас… как дети! - махнул рукой взводный. И вдруг, подумав, решительно отправился на поиски сам.

— Может быть, он убит или ранен? — робко предположил Бальян.

— Я не думаю, чтобы это входило в его намерения, — насмешливо ввернул Гаецкий.

— Откуда у тебя столько яда, Андрюша? — полюбопытствовал командир отряда.

— А у меня бабушка не лишена чувства юмора, — ответил тот.

— Да, глубокие корни, —усмехнулся одними глазами майор Столяров…

Закончив обход обеих траншей, он и его доморощенная свита венулись к себе, то есть туда, откуда недавно шло управление боем. В сущности, там был одновременно и командный, и наблюдательный пункт.

— Мошкин! — окликнул телефониста командир отряда.

— Я! — жалобно отозвался тот. — Товарищ гвардии майор, моего катушечного убило… наповал… — И зачем-то добавил: — У него племянник известный скрипач… На скрипке в оркестре играет.

Снег в отвилке был обильно пропитан свежей кровью. Напарник Мошкина уже лежал в стороне с открытым мертвым лицом, на которое медленно, не тая, оседали снежинки.

— Дай тот берег! — сказал командир отряда и протянул руку за трубкой.

— Сейчас, товарищ гвардии майор! — заторопился Мошкин, нажимая на зуммер. — «Ландыш»!.. «Ландыш»!.. С вами будет говорить «Десятый»!.. Гвардии лейтенант Лыткин!

— Петрович, ты?.. Почему не докладываешь?.. Что не ясно — где немцы и где Плотников?.. Впредь прошу докладывать каждые десять минут… Так… так… так… Ну вот, теперь ясно… Молодец! Так Бате и отвечай впредь: будем стоять до последнего!.. Ну, ни пуха… — и отдал трубку Мошкину…

— Что? — одновременно спросили не сводившие с майора глаз Бальян и замполит.

— Похоже, немцы собираются обойти шлюз с востока, со стороны главных ворот. Плотников их встретит огнем из засады. Одна коробка уже укрылась за разрушенной котельной, а две за казармой…

— Черт бы их побрал, откуда они взялись? — ругнул немецкие тапки бригадный инженер. — Какие вести из бригады?

— Дурные. Немцы успели кое-где заминировать шоссе, и три танка из батальона Коноратова уже подорвались. Это несколько замедлило продвижение бригады.

— То-то они просят нас стоять до последнего, — горько усмехнулся начинж.

— Это Лыткин за нас уже обещал,— сказал майор Столяров и вдруг, обернувшись, воскликнул: — А это что за явление Христа народу?

В сторону командного пункта по траншее шествовал кормилец и поилец отряда Гайдеко. За ним тянулся хвост, обраставший все новыми и новыми бойцами.

— Це хто не успив прийняты свои законные пятьдесят граммов! — объяснил Павло Кухарик.

— Спасибо, растолковал, —заметил начинж. — А то бы мы с майором не догадались.

Молча расположившись со своим вещмешком на дне траншеи, Гайдеко принялся снова аккуратно выставлять бутылки коньяка. Бойцы неотрывно наблюдали за движениями его широких красных рук.

— Ребята, а сколько нас теперь? — поинтересовался Наследничек.

— Сто семьдесят четыре… с легкоранеными, —сказал германист Веденеев, который по поручению майора только что закончил сбор сведений о потерях.

— По столовой ложке на брата будет, — грустно подытожил Наследничек.

— Все, — возвестил Тонечка. — Тринадцать… Чертова дюжина!

— Кто суеверный, пусть не пьет!— заметил Наследничек.

— Вот и не пей! —бросил ему автоматчик с подергивающимся веком.

— А у меня тринадцатое число —счастливое! —нашелся тот.

Разом отбив саперной лопаткой горлышко бутылки, Гайдеко налил половину кружки и протянул командиру отряда:

—Ваша доля, товарищ гвардии майор!

— Что, еще не согрелись? —обратился начальник разведки к обступившим его бойцам.

— Местами, — ответил Наследничек.

— Частями, —подхватил Тонечка.

— Может, и согрелись, только не чувствуем — улыбнулся, разведя руками, Гаецкий.

— Выходит, мало дал нам жару немец? — иронически осведомился майор, взяв кружку.

— Ничего, он еще наверстает, —заявил парень с подергивающимся веком.

— Ну что ж, кто еще не пригубил, пусть пригубит,— разрешил командир отряда, возвращая кружку с вином Гайдеко.

— А вы, товарищ гвардии майор? — забеспокоился тот.

— Мы с комиссаром будем замыкающими!

— Смотрите, не останется! — предупредил Наследничек.

— Ничего, как-нибудь переживем, — ответил майор Столяров, поднимая к глазам бинокль.

— Ребята, принимайте свои законные сто граммов и не стройте нам с майором глазки. Мы с ним не девицы! — под общий смех заключил замполит.

— Товарищ гвардии майор, и вы, товарищ гвардии старший лейтенант, йых не слухайте, — сказал помкомвзвода. — Никуда ваша доля не динется. У меня усе до грамма разраховано!

— Вон уже сколько на землю пролил… до грамма,— насмешливо вставил Гудим.

— Дэ пролыв, дэ? — возмутился тот. — Ты чого дарма языком цвенькаешь?

— А вот! —показал Гудим на темное пятно у донышка бутылки.

— Так це ж мои гирькы слюзы, що на такого дурня таке добре вино треба вытрачаты!.. А ну пидходь, кто следующий?

С кружкой вперед протиснулся Наследничек.

— Леха, ты же пил уже? — остановил его Андрюша Гаецкий.

— Ну ты даешь! — возразил тот.

— Ловко у некоторых получается, — продолжал Гаецкий. — Сперва я сам с собою выпью, а потом с вами — за компанию. Сперва я на вас поеду, потом вы меня повезете!

— Не ожидал от тебя! — не то с обидой, не то с вызовом проговорил Наследничек.

— А я от тебя! —спокойно ответил Гаецкий…

А кружка тем временем гуляла по кругу, упрямо обходя Наследничка…

Выпил и Бальян, которому Гайдеко налил почему-то меньше, чем другим, то ли посчитал малопьющим, то ли пожалел…

— Эх, еше бы пивка тепленького! — вздохнул Гаррик Семенов.

— Попроси Гаяза, он устроит! — кивнул в сторону смутившегося силача Жорка Губаревич…

Все так и грохнули. Вспомнили, как в прошлую формировку, благодаря непьющему Гаязу Абдуллаеву, они вдоволь отведали настоящего баварского пива. Началось с того, что Наследничек пронюхал, что в десяти километрах от деревни, где они расположились, находится большой пивоваренный завод, охраняемый какой-то тыловой командой. Тотчас же всех принялась мучить жажда, и вследствие этого в полную силу заработало воображение. Вскоре был разработан детальный план действий. Самым трудным оказалось уговорить Гаяза Абдуллаева выдать себя за генерала. Он понимал, что в случае провала ему не миновать штрафной. В конечном счете дух товарищества победил. Нацепив на широченную грудь узбека все, какие только были во взводе, ордена и медали и усадив его в «виллис», взятый напрокат у иптаповиев, инициаторы задуманной авантюры — Наследничек, Гудим и Губаревич, самые бывалые и дошлые во взводе, отправились вместе с ним за пивом. Командир третьего отделения сел за руль, а оба разведчика устроились позади в качестве сопровождающих автоматчиков.

При виде подъехавшего толстого «генерала» и его невообразимого иконостаса, сверкающего из-под широко распахнутой плащ-палатки, охрана мгновенно потеряла способность соображать. «Товарищ генерал!» — бросился докладывать какой-то сержант. «Маршал!» —поправил его Наследничек. «Товарищ Маршал Советского Союза!» — заорал тот, пожирая глазами по-восточному невозмутимого Гаяза, и с пятого на десятое доложил, что они охраняют. Дальше получить пару ящиков пива не составило труда. Об этой безукоризненно осуществленной операции майор Столяров узнал только вечером, вернувшись из штаба армии, — его также собирались угостить ледяным пивком. Вся четверка получила по десять суток губы —довольно легкое наказание за такой серьезный проступок…

Гайдеко уже рубил горлышки последним бутылкам, как по траншее пробежало:

— Глотов идет!.. Глотов идет!

Не глядя под ноги, из-за поворота вышел Степан Глотов. На его широком одутловатом лице выступала все та же нечистая улыбка. Позади него шагали Дмитриев и Валиев, на скулах которого зло перекатавались желваки. Миша с опаской поглядывал на обоих отделенных.

— Сержант Глотов прибыл по вашему приказанию! — громко, не гася усмешки в глазах, доложил командир первого отделения.

— Где был? —бросил ему, не оборачиваясь, командир отряда.

— Провожал пленных.

— Как провожал? — недоуменно переспросил майор Столяров. — До того берега?

— Больно надо. Довел до середины, а там сами пошли.

— Так вот, Глотов: если еще раз не выполнишь моего приказания, пеняй на себя!

— Вот это да! Как же так? Чтобы я не выполнил приказа командира? А? — обеспокоенно, обращаясь то к одному, то к другому разведчику, произнес Глотов.— Может, чего напутал?

— Я все сказал, — заключил майор Столяров.

— Делаешь как лучше… — посетовал Глотов.

— Они бы и сами отсюда пошли!— тяжело проговорил Валиев.

— Пошли бы они, — усмехнулся Глотов. — Держи карман шире!

— Зато весь бой проходил, — громко и насмешливо бросил Гудиму Наследничек.

Командир первого отделения резко обернулся:

— Что ты сказал, сука?

— Ничего нового, — с вызовом ответил Наследничек.

— Чего тут говорить, и так ясно, — заметил Гудим и выразительно сплюнул.

— Еще слово, сволочи! — Глотов злобно схватил обоих разведчиков за плечи.

— Пусти! —резко отбросил его руку Гудим.

— А ты бы помалкивал, бандюга! — ощерился на него Глотов.

— Смотри, доиграешься, Глотов, — пригрозил Наследничек.

— С… я на вас обеих! — ответил тот.

— Степан! Леха! Гудим! — бросился разнимать ссорящихся Миша Дмитриев. — Вам что, фрицев мало, едрена вошь?!

— Прекратить! — вмешался майор Столяров.

— Я им еще припомню это! —оскалил зубы Глотов и саданул ногой по порожней бутылке.

— Давай, давай, пока цел! —сказал ему вслед Наследничек.

Загадочно улыбаясь, Глотов скрылся за поворотом, провожаемый осуждающими взглядами разведчиков.

— Брось, Левка, —принялся успокаивать Гудима Гаецкий. — Все его слова — плюнуть да растереть! Все знают же, как ты в тюрягу попал!

— Мина!..

И тут все услыхали быстро нарастающий визг неприятельской мины. Он снижался прямо к командному пункту. И хотя большинство знало, что залететь в узкую щель мина с первого выстрела может лишь случайно, да и то если крепко не повезет, среди бойцов не было ни одного, кто бы не присел или не прижался к промерзшей земляной стенке. Разорвалась мина между траншеями. Но только подняли головы, как завыла новая. А за нею еще и еще…

— …Головы не поднять! — матерясь, пожаловался на судьбу Наследничек. — В вилку берут, сволочи!

— Скоро снова полезет, гад! — сказал Гудим, возвращаясь к противотанковому ружью погибшего Гулая…

— Командиры взводов — рассредоточить людей!.. Всем — в укрытия!.. Залечь!.. — приказал командир отряда.

— Всем рассредоточиться!.. Всем — в укрытия!.. Залечь! — заметались взводные.

Между тем кольцо разрывов сжималось все теснее и теснее. И хотя из-за дальности расстояния не было слышно минометных хлопков, разобрались быстро: била целая батарея. Похоже, та самая, которую безуспешно пытались засечь и уничтожить танки Булавина. Ожила, стерва! Но может быть, это не она, а другая? Правда, защитникам плацдарма от этого нисколько не легче. Лупит, гадина, без передышки!

Вот и первая жертва обстрела. Ткнулся головой в землю сидевший на корточках автоматчик. Дернулся раз и затих. И никто не мог понять, какими путями добрался до него, затаившегося на дне траншеи, осколок мины, упавшей где-то далеко за бруствером. Как только не ухитряется смерть собирать на войне свою нескудеющую жатву!

6

Из четырех подбрустверных блиндажей на плацдарме два были заполнены ранеными, а два, полуразрушенные снарядами, приютили укрывавшихся от обстрела автоматчиков и саперов. Всего человек тридцать. Остальные бойцы залегли на дне траншей и стрелковых ячеек.

Одна из мин плюхнулась на бровку бруствера в нескольких метрах от командного пункта и с треском разлетелась на множество осколков.

В те доли секунды, что отделяли ее приближающийся посвист от разрыва, Бальян, не глядя, повалился кому-то под ноги и даже успел прикрыть затылок руками. Когда он на мгновение открыл глаза, то увидел перед собой скрюченные, припорошенные снегом пальцы убитого немца. Бальян приподнял голову и ужаснулся: стоявший на коленях у самого поворота Зубков выкинул вперед руки и, словно не найдя перед собой опоры, неуклюже рухнул на бок. А в двух шагах от него медленно приподнимался и выл на одной ноте, со страхом глядя себе на руки, из которых обильно хлестала кровь, незнакомый сапер. Одна кисть у него была срезана начисто, другая болталась на сухожилии.

— Доктора!.. Доктора!— покатилось по траншее.

Выдирая из карманов брюк индивидуальные пакеты, к пострадавшим бросились Дмитриев и Наследничек.

— Доктора! — в последний раз прозвучал и уперся во что-то далекий зов.

И уже с того конца траншеи на призыв о помощи мчался, на бегу расстегивая санитарную сумку, Толя Волынский.

— Что с Зубковым? Ранен? —крикнул майор Столяров.

— Убит, — негромко сказал Дмитриев, и его тихий, глуховатый голос услышали все, кто был поблизости…

На восточном берегу где-то у шлюза снова заухали танковые пушки. Выстрелы теснили, нагоняли, опережали друг друга. Приглушенно урчали далекие моторы. Многозвучное эхо подхватывало и разносило глухие раскаты разрывов.

— Мошкин! Быстро — тот берег! — крикнул связисту командир отряда.

— Сейчас, товарищ гвардии майор! Сейчас! —заторопился тот. —«Ландыш»!.. «Ландыш»!.. «Ландыш», ты слышишь меня?.. Что же это такое? — И растерянно-удивленным голосом сообщил: — Товарищ гвардии майор, тишина…

— Связи нет?.. Дай! — майор Столяров взял трубку послушал. —Мошкин! Живо на линию! Чтобы через десять минут была связь! Понятно?

— Слушаюсь! — заметался связист. Пропуская сквозь кулак красный провод, он выбрался из траншеи и, пригнувшись, побежал к берегу.

— Гера, не в службу, а в дружбу, подежурь у аппарата!— попросил Бальяна командир отряда.

— Хорошо, — ответил тот покорно. И впрямь ему с его слабым зрением лучше занятия не придумаешь. Вот только у телефона сидеть да еще трофейное оружие собирать.

Бальян сел к телефону. Нажимая на зуммер, попытался вызвать правый берег. Но в трубке по-прежнему стояла тишина, хотя бой между танками с каждой минутой набирал силу…

— Ну, сволочи! Ну, сволочи! — крыл немцев начинж, сердито кланяясь каждой мине. В конце концов он не выдержал и пожаловался майору Столярову, который всякий раз отмечал приближение мины остановившимся взглядом;

— Знают, гады, чем досадить!.. Понять бы, откуда бьют?

— Я полагаю: вон из-за тех елочек! — показал командир отряда. — Но что это даст? У Гогичейшвнли осталось всего по шесть снарядов на орудие. А Булавина не хотелось бы до срока выводить на насыпь. То, что он находится в нескольких минутах хода от шлюза, путает немцам все карты. Они вынуждены действовать с большой оглядкой. А на это уходит время. А время с каждой минутой работает на нас!

— Вон сколько оно уже наработало, — угрюмо заметил бригадный инженер, кивнув головой на уложенные рядом тела убитых бойцов. — Хотя бы корректировщика У них снять! Где-нибудь торчит, сволочь, на виду!

— Давай поищем! — предложил командир отряда. — Ты бери слева от выступа, я справа!

И оба, осторожно выглядывая из траншеи в короткие паузы между разрывами, прильнули к биноклям. А мины все молотили и молотили по заснеженному пятачку плацдарма…

Бальян время от времени взывал к правому берегу:

— «Ландыш»!.. «Ландыш»!..

Но в трубке было устрашающе тихо.

Бальян приподнялся, чтобы посмотреть, где сейчас Мошкин. Но только он поднес бинокль к глазам, как близкий посвист мины заставил его снова присесть.

«Сколько уже длится этот проклятый обстрел? Минут двадцать, не меньше? — попробовал прикинуть Бальян.—А потом пойдут в атаку… Уцелеет ли в результате кто-нибудь из нас?»

И тут его обожгла мысль, что с самого Драхенфельса он ни разу не вспомнил о маме, не призвал ее на помощь. У него все внутри похолодело. Позабыл в горячке боя…

«Я-то позабыл, — вдруг озарило его, — но она-то помнит обо мне, молится».

И, повернувшись ко всем спиной, Бальян достал из кармана мамино письмо и украдкой поцеловал его три раза. «Мамочка, не дай мне погибнуть. На худой конец пусть меня только ранят. Не смертельно, конечно»,— торговался он с судьбой в образе мамы.

Потом ему стало совестно, что он просит лишь за себя. И он прошептал: «И от других, если можешь, отведи пули и осколки!»

— Саш, Саш, смотри! Вон он где, зараза! — обнаружив наблюдателя, радостно воскликнул бригадный инженер.

— Где? — живо отозвался майор Столяров.

— Вон, видишь, танк недобитый?.. Вон, вон, сука, выглядывает из командирского люка!.. Рация цела, он и корректирует! Ему и без бинокля все как на ладони видно!

— Да, похоже… Павло!.. Павло!

— Та тут я, — подал голос откуда-то снизу Кухарик.

Бальян выглянул из своего отвилка и увидел, что ординарец, сидя на ящике из-под немецких консервов, не спеша менял мокрые портянки на сухие.

— Может быть, потом домотаешь? — сердито осведомился командир отряда.

— Можно и потим, — согласился, поднимаясь, Кухарик. Одна его нога сверкнула на весу голой грязной пяткой. Держа в руках старые и новые портянки, он уперся локтем в край траншеи.

— Видишь, вон танк с перебитой гусеницей?.. Да не туда смотришь! Правее!

— Ну бачу…

— Из башни кто-то из оставшихся танкистов огонь корректирует… Пулей — к артиллеристам! Передай им: пусть разорятся на пару снарядов! Но только на пару, не больше!

— Слухаю, — ответил с недовольным видом Кухарик и снова опустился на свой ящик. И хотя сейчас он перематывал портянки чуточку быстрее, чем раньше, возня в целом продолжалась: никак не хотел оставлять майора Столярова без своего бдительного присмотра, тянул время. Видимо, надеялся, что начальнику разведки надоест ждать и он перепоручит задание кому-нибудь другому.

— Ну, долго ты будешь ковыряться? — снова не выдержал командир отряда.

— Та зараз! — невозмутимо ответил тот и одним рывком натянул второй сапог. Встал, но двинулся к орудиям только после того, как опустил на голенища обе брючины масккостюма.

Вскоре он исчез за поворотом…

В этот момент где-то слева за леском, вдалеке, но все же в пределах трех-четырех километров громыхнули орудия, возвестив защитникам плацдарма о начале нового артналета. За первым залпом вражеской артиллерии последовал второй, третий… Теперь на крохотный участок, занимавший всего каких-нибудь полтора километра по фронту и триста-четыреста метров в глубину, помимо мин обрушились еще десятки снарядов. От частых и сильных разрывов непрерывно содрогалась земля, метался раздираемый в клочья горячий и тугой воздух.

— Еще влупят нам с неба, и можно начинать все сначала,— мрачно поделился своими опасениями бригадный инженер.

— Нам бы еще часа два продержаться,— ответил майор Столяров. — А там посмотрим, кто кому влупит!

— Кто-нибудь, может, и посмотрит, — буркнул начинж. — Только не мы!

— На Висле погуще было…

— Ты еще Сталинград вспомни!

— Ложись! —крикнул майор Столяров.

Повторять не пришлось. Все, кто находился на командном пункте, попадали один на другого, образуя кучу малу! Траншея заходила ходуном. Сверху посыпались смерзшиеся комья глины, обломки льда, разная труха. Пока поднимались и осматривались, понемногу рассеялись дым и снежная пыль. Посмотрели и ахнули: прямо за бруствером зияла широкая воронка. Следующий снаряд разорвался у первого поворота, обрушив часть траншеи…

И вдруг сквозь грохот пальбы Бальян, сидевший у аппарата в начале отвилка, услышал неторопливый и спокойный разговор. Говорили где-то рядом, в траншее. Гудящая от легкой контузии голова не сразу разобралась в знакомых голосах. Но слова, едва слепившись в фразу, обожгли Бальяна мгновенно и неожиданно раскрывшимся смыслом.

— Ты видел, что он там в карман сунул? —Это Гудим.

— Нет… А что? — Это Наследничек.

— Главное, еще оглянулся, посмотрел, не заметил ли кто?

«Ясно, что обо мне! — Бальян уже почти не сомневался, что речь шла о нем. — Увидели все-таки, как я достал из кармана и целовал мамино письмо. Вероятно, решили, что свихнулся…»

— Я давно раскусил его, — продолжал Гудим. — Чего ему под пули соваться? Нашли дурака! Он бы и в рейд не пошел под каким-нибудь предлогом, если бы не майор!

«Так и есть — обо мне! — окончательно решил Бальян.— Только как они догадались, что я дрейфлю? Наверно, на морде написано?»

— А вдруг еще убьют? — с сарказмом подхватил Наследничек.

«Но ведь я сейчас рискую жизнью не меньше других. И ничем, ни словом, ни жестом, — с нарастающей обидой думал Бальян, — не выдаю своего страха. Что им еще от меня надо? Чтобы я подбил танк из автомата? Или прикрыл грудью амбразуру, которой нет? Да, мне страшно. Но это совсем не основание, чтобы думать обо мне плохо…»

— Что с ним? — послышался испуганный голос майора Столярова.

Бальян рывком поднялся и выглянул из своего закутка. Скользнув сердитым обиженным взглядом по сидящим на земле Гудиму и Наследничку, которые даже не посмотрели в его сторону, он поднял глаза и увидел двух автоматчиков, которые вели, поддерживая, едва переставлявшего ноги Павла Кухарика.

— Контузило! — сообщил один из солдат. — Оглушило и землей придавило!

— Павло, что с тобой?— спросил командир отряда. Кухарик смотрел на него открытым беспомощным

взглядом.

— Что с тобой, брат?

— Не… Не… — с невероятными усилиями произнес ординарец.

— Он что-то хочет сказать…

— Паш, ты что, не выполнил приказания? — первым догадался Наследничек.

Кухарик удрученно и обрадованно, что его поняли, закивал головой.

— Отведите его в медпункт! — приказал командир отряда.

Ординарец замотал головой, уперся ногами в землю.

— Не хочет,— прокомментировал автоматчик.

— Что мне с тобой делать? — сокрушенно проговорил майор Столяров. — Посадите его куда-нибудь…

Автоматчики усадили Кухарика на все тот же ящик из-под немецких консервов и ушли…

— Товарищ майор! Разрешите, я схожу? — шагнул Бальян и жалобно добавил: — Я вас очень прошу!

«Пусть посмотрят, как я трушу!»

— Ну, сходи…

— То же самое передать?

— Да, пусть добьют гадину… Только…

— Я в курсе. .. Не больше двух снарядов!

— Правильно… Ну, двигай!

И тут Бальян снова краем уха поймал фразу, сказанную Наследничком Гудиму:

— Для него война кончилась, когда его к Герою представили!

«Так они же говорят о Глотове! — обрадовался Бальян. — А я, лопух, идиот такой, принял все на свой счет!»

И, с досадой на себя за дурацкую мнительность, он, нагнувшись, побежал по траншее к орудиям.

В стрелковых ячейках мелькали знакомые лица разведчиков, автоматчиков, саперов — осунувшиеся, похудевшие, побледневшие за одну ночь и одно утро. Даже порция коньяка, принятая от простуды, не прибавила краски на щеках…

Вот Тонечка Тураев, по-детски облизывающий языком потрескавшиеся губы… Андрюша Гаецкий с жадностью докуривающий заграничную — с золотым ободком — сигарету… Жорка Губаревич, с обиженным видом грызущий черный сухарь… Рыжий старшина Петухов, неторопливо отлаживающий трофейный пулемет МГ… Рустем Валиев, дополняющий звуки боя громким сморканьем с помощью коротких пальцев… Гаррик Семенов, с серьезным и сосредоточенным выражением лица заполняющий автоматные диски патронами из вощаного пакета… Гаяз Абдуллаев, туго — туже не бывает! — перевязывающий широким бинтом отставшую подметку… Есаул, опасливо выглядывающий из покосившегося блиндажа, битком набитого бойцами…

«Жив, не ранен. Хорошо», — молча и радостно отмечал про себя Бальян, скользя взглядом по посиневшим лицам…

А на пятачке, изрытом траншеями, по-прежнему кружили и бушевали разрывы…

Но жертв было меньше, чем могло быть. Хоть немцев благодари за это. Сделаны были траншеи на совесть, но всем правилам инженерного искусства. Не имей они столько зигзагов и укрытий, не тянись они в полный профиль на всем своем протяжении, защитникам плацдарма и вовсе негде было бы укрыться от мин и снарядов.

«Прав майор, — подумал Бальян, — траншеи нам достались что надо!»

За последним зигзагом он столкнулся нос к носу с Костей Панкратовым. Рассредоточив и разместив добрую треть своих бойцов в блиндажах, командир роты автоматчиков теперь носился по плацдарму, проверяя, что с остальными.

— Ты куда, Гера? — полюбопытствовал он.

— К артиллеристам! Обнаружили корректировщика!

— А!.. Давай помогу! — и Панкратов, подставив плечо, о которое оперся Бальян, помог ему подняться на бруствер. — Держи свой автомат!.. Тут —рядом!..— То ли Бальяна успокаивал — как-никак тому предстояло пробежать под обстрелом добрых полторы сотни метров,— то ли себя, волнуясь и тревожась за нового приятеля.

Но беспокоился он зря. Бальян проскочил это расстояние одним духом между двумя разрывами.

Обдирая зад и спину о мерзлую землю, он скатился в командирский окоп, где его поджидали лейтенант Гогичейшвили и Владик, сосредоточенно рывшийся в своем вещмешке. И опять при виде бывшего шофера у Бальяна заскребли кошки на душе.

— Ну что, дорогой, скажешь? — спросил Бальяна лейтенант Гогичейшвили, когда тот отдышался.

Командир батареи, уже сократившейся до трех орудий был так же красив, хотя за ночь и утро изрядно зарос синеватой щетиной: аккуратные черные усики теперь не так выделялись на ее темном фоне. Да и голубые глаза как-то потускнели.

Бальян передал приказание, показал цель.

— Двумя снарядами, говоришь? — спросил Гогичейшвили.

— Двумя… Но лучше — одним, — уточнил Бальян.

— Может, половинкой снаряда? — сыронизировал артиллерист.

Бальян смущенно промолчал.

— Гусев, к орудию! — бросил Гогичейшвили ефрейтору— заряжающему первого орудия, который прислушивался к их разговору из соседнего окопа. — Бронебойным заряжай! Два снаряда!

Надавив правой рукой на плечо Бальяна, а левой ухватившись за край окопа, комбат легко, одним махом, выбросил из узкой щели свое тонкое стройное тело и нырнул в орудийный дворик. Ловко, как с невесты фату, сбросил с пушки тончайшее голландское полотно, накинутое на нее для маскировки.

Заряжающий выложил на снег два снаряда (два из восемнадцати) и, действуя обоими локтями и нераненой ногой, выбрался наверх. Взяв под мышки снаряды, заторопился, сильно ковыляя, к пушке. И там, уже на орудийной площадке, за что-то зацепился и растянулся во весь рост. Но снаряды не выронил, удержал.

— Заряжай! — скомандовал лейтенант.

Ефрейтор вскочил, поворотом рукоятки открыл затвор и дослал снаряд в казенник.

— Готово!

Гогичейшвили, которому пришлось заменить убитого наводчика, завертел ручками подъемного и поворотного механизмов. Ствол медленно пополз вверх и вправо.

Наводил лейтенант долго, не обращая внимания на рвущиеся поблизости снаряды и мины. Ни один мускул не дрогнул на его тонком кавказском лице. Оно не изменило выражение даже тогда, когда по щиту забарабанили осколки.

Но вот он кончил наводить и, оторвавшись от прицела, крикнул Бальяну:

— Ну что, дорогой, попадем с первого раза под срез башни или не попадем?

Бальян опасливо выглянул из окопа и растерянно улыбнулся. На большее у него не хватило духа.

— Поехали! — сказал Гогичейшвили и нажал спуск. Орудие ухнуло, коротко плеснув пламенем.

Бальян быстро поднес бинокль к глазам. Но пока он наводил на резкость, насмешливый и довольный голос командира батареи возвестил об удачном выстреле:

— Лучше смотри, дорогой, лучше… Если что интересное увидишь, не забудь сказать мне!

То, что комбат оказался еще и отменным наводчиком, Бальян понял, разглядев результаты выстрела. Танковая пушка, которая до этого торчала почти в горизонтальном положении, теперь глядела куда-то в землю. В бинокль хорошо была видна черная, сильно дымящая пробоина. Она зияла как раз там, где сходились башня и корпус. Не прошло и нескольких секунд, как откуда-то из кормы вырвалось светлое бензиновое пламя и внутри танка, слепо добивая его, стали рваться снаряды.

Гогичейшвили спрыгнул в окоп к Бальяну. Его голубые глаза вновь обрели свою обычную яркость.

— Нашел пробоину?

— Нет слов, — восторженно развел руками Бальян.

— Ах, дорогой, чего не сделаешь для экономии снарядов?

— Живы останемся, непременно, обязательно дам об этом в газету! — осторожно пообещал Бальян.

И для такой осторожности были все основания. Только сказал, как по ту сторону орудия очень близко упала и с хрустом разорвалась мина. Рядом просвистели осколки. А из-за леса, подвывая друг другу, вырывались и устремлялись к плацдарму все новые и новые мины. Одна из них, на слух, опять приближалась к огневой артиллеристов.

Гогичейшвили, Бальян и Владик, стукнувшись головами, молниеносно пригнулись в тесном и узком окопе.

Разорвалось где-то по соседству. Широкой полосой над укрытием прошли осколки…

— Верно сказал… если живы останемся, — произнес командир батареи.

Было ясно: или вражеский танкист все-таки успел, до орудийного выстрела, указать минометчикам новую цель, или немцы уже настолько пристрелялись, что могли обойтись без корректировщика. Хотя бы на первых порах.

Однако выпустив с десяток мин, фашисты несколько ослабили минометный огонь, вернее, перенесли его ближе к берегу, где и вовсе никого не было: били уже вслепую…

Зато снаряды продолжали равномерно и неторопливо, метр за метром, перепахивать землю, прихватывая иногда стенки траншей и ходы сообщения.

И вдруг обстрел прекратился…

Бальян выглянул из окопа. Над траншеями медленно всплывали головы бойцов.

В образовавшуюся тишину со стороны леса не спеша, постепенно набирая силу, вползал гул танковых двигателей…

— Идут! — воскликнул Бальян. — Я побегу!

— Куда спешишь? Давай вместе позавтракаем!— предложил лейтенант Гогичейшвили, показывая на банку свиной тушенки, которую, поставя на колено, вскрывал финкой Владик.

— Сейчас вот-вот немцы заявятся, а вы есть…

— Знаешь, что говорила моя бабушка? Не знаешь? Не поешь — не будет сил! — произнес Гогичейшвили, доставая из кармана трофейный складной прибор — нож, вилку и ложку. — Давай присоединяйся!

Бальян проглотил голодную слюну. Он вспомнил, что со вчерашнего вечера ничего не ел. Но заправляться сейчас, когда с минуты на минуту должна была начаться новая танковая атака гитлеровцев,— это черт знает какие надо иметь нервы! У него же просто кусок в горло не полезет!

— Что, вилки-ложки нет? — с затаенной иронией спросил Гогичейшвили.

— Есть. Но… — Бальян снова покосился на гудящую подкову леса.

— Пока туда-сюда думаешь, можно полбанки съесть…

— Я немножко, — уступил Бальян, доставая из полевой сумки свою старую алюминиевую ложку. Пропустив вперед Владика, он зацепил ею кусок жирного мяса и отправил его в рот.

— Давно бы так, — одобрил артиллерист.

Ели они без хлеба, которого ни у кого не оказалось и поэтому управились в два счета.

— Спасибо! — торопливо облизывая ложку поблагодарил Бальян. —Ну, я побегу?

— Будь здоров, дорогой!— ответил Гогичейшвили.

Бальян выбрался из командирского окопа и, огибая частые воронки — оспины на белом поле, побежал к траншее.

7

Едва немецкие танки выкатили на опушку, часть и них повернула влево, а часть вправо. Так, все время растекаясь, неприятельская колонна еще долго вытягивалась из леса. Бальян насчитал двадцать танков и самоходок, по десять в каждом крыле. Перестроившись на ходу в два ряда, они продолжали движение уже в шахматном порядке. За ними шли девять бронетранспортеров, битком набитых мотопехотой. Немцы явно учли уроки предыдущей атаки: теперь они могли вести огонь сразу из всех орудий и пулеметов и свободно маневрировать на поле боя.

«Ну, на этот раз нам хана!» — с упавшим сердцем подумал Бальян и покосился на майора Столярова.

Тот, упершись тяжелым взглядом в танки, снимал с шеи ставший уже ненужным бинокль. Его левая щека в царапинах, обращенная к Бальяну, подергивалась нервным тиком.

Все, что требовалось сказать перед боем, было им сказано. Горячку не пороть. Бить из орудий и оставшихся пяти противотанковых ружей только наверняка — по наиболее уязвимым местам боевых машин. Пехоту отсечь от танков, а сами танки — если не удастся остановить — пропустить и уничтожить, забросав гранатами и расстреляв фаустпатронами.

У Бальяна, которого майор Столяров снова попросил подежурить у аппарата, на этот раз рука оказалась легкой. Только сел, только собрался вызвать восточный берег, как тот сам напомнил о себе нервным зуммером.

— «Резеда»!.. «Резеда»! — надрывался по ту сторону Одера лейтенант Лыткин.

— Петрович, ты?.. Одну минутку! — обрадовался Бальян и крикнул командиру отряда: — Связь есть! У аппарата — Лыткин!

— Пусть доложит обстановку. Всю обстановку. Начиная со шлюза, — приказал майор.

— Петрович, слышишь? —заорал Бальян в трубку.— Доложи обстановку! Всю обстановку! Начиная со шлюза!

— А с чего же мне начинать? — отозвался смершевец. — Уже подбиты два немецких танка. Плотников потерял одну коробку. Фрицы то ли отходят, то ли затевают какой-то сложный маневр. Пока не ясно, что у них на уме. Но, по-моему, они боятся Булавина. Боятся, как бы он им не врезал с фланга… И последняя новость: бригада вышибла немцев из Блюхерхютте и наступает на Драхенфельс! Кое-где встречает сильное сопротнвление…

— Все понял!.. Не отходи от аппарата. Может быть, у майора будут еще вопросы…

Бальян, волнуясь и торопясь, передал все, что доложил контрразведчик.

— Попроси Лыткина, — выслушав его, сказал командир отряда, — связаться с бригадой и крепко поторопить ее!

— Есть! — но только Бальян раскрыл рот, чтобы передать распоряжение, как воздух с треском раскололся и взрывная волна с огромной силой ударила ему в спину. Его швырнуло грудью об угол аппарата, и трубка, как живая, мягко выскользнула из ослабевших рук. Он долго не мог ни вздохнуть, ни выдохнуть. И все же мысль о том, что он не успел передать Лыткину что-то очень и очень важное, ни на секунду не покидала его. И пока налаживалось дыхание и он мучительно припоминал слова майора, руки сами искали и вскоре нашли трубку. А еще через минуту он уже орал отчаянным голосом в эбонитовую решетку:

— «Ландыш»!.. «Ландыш»!..

— Кого?!. Что?.. Ни черта не слышно! — обиженно пожаловался кому-то на том берегу лейтенант Лыткин.

— «Резеда»!.. «Резеда»!.. Нажмите клапан! — трубка неожиданно заговорила высоким мальчишеским голосом.

Удивленный Бальян быстро и смущенно нажал клапан телефонной трубки.

— Петрович! Сейчас слышишь меня?

— Слышу! Это ты, Панкратов?

— Нет, это я, Бальян. Командир отряда приказал срочно связаться с бригадой и крепко поторопить ее!

— Сейчас свяжусь!

Было слышно в трубке, как лейтенант Лыткин передавал приказание Зимину.

— Как у вас там? — спросил смершевец.

— А ты поднимись на свою насыпь и посмотри! — вдруг вспылил Бальян.

— Ты… погоди… С кем я разговариваю?

— Со мной — с Бальяном…

— «Резеда»!.. «Резеда»!.. — снова вклинился в говор мальчишеский голос. — Передайте товарищу гвардии майору, что сержант Мошкин пал смертью храбых!

— Что? Когда? —думая больше об обстреле и приближавшихся танках, чем о судьбе связиста — одной из многих жертв этого боя, — отрешенно отозвался Бальян. Но при всем этом любопытство не погасло: «Кто это все время встревает в разговор?»

А трубка продолжала все тем же звонким и высоким голосом:

— Осколком мины в шею… когда искал порыв на линии… Я нашел концы и соединил…

— Кто «я»?

Но неизвестный быстро отключился.

— Это Гошка Усов, сын бригады, — пояснил Лыткин.— В толк не возьму, когда он, сучий сын, спустился на лед, побежал устранять порыв… — И, переводя дыхание, заорал: — Усов, слышишь, немедленно возвращайся! Слышишь?

Теперь выстрелы танковых пушек отделяли от разрывов совсем короткие мгновения. Бальян все ниже и ниже склонялся над телефонным аппаратом, со страхом и надеждой прислушиваясь к близким разрывам, стараясь угадать, куда упадет следующий снаряд.

И тут торопливо заговорили первая и вторая противотанковые пушки, — у третьей осколком был поврежден поворотный механизм.

— Ребята! Смотрите, горит! Горит, сволочь! — закричал кто-то ликующим голосом.

— Два! Вон второй тоже! — захлебываясь от радости, уточнили по соседству.

— И третий — спекся! — возвестил Рожков. Его ломкий, неустоявшийся голос Бальян узнал сразу…

Немцы почти тотчас же обрушили на иптаповцев десятки снарядов. Все реже и реже хлопали в ответ пятидесятисемимиллиметровки. Но вот умолкло первое орудие, за ним второе. Огневую артиллеристов заволокло дымом.

Казалось, там уже не должно было остаться ни одной живой души. И вдруг сквозь грохот разрывов, кустившихся на крохотном клочке земли, где встретили свою смерть артиллеристы, прорвался последний орудийный выстрел. И хотя он был действительно последним и не

причинил никакого ущерба противнику, он вызвал на себя прямо-таки шквальный огонь танков. Вскоре все было кончено…

— Смотри, один артиллерист живой! Ползет к траншее! — оповестил Наследничек.

— Кто же это? Вроде бы лейтенант-грузин? — сказал Гудим.

— Кажись, он, — подтвердил чей-то незнакомый голос.

— И еще двое ползут! — радостно сообщил Наследничек.

«Бог ты мой, а Владик? Неужели убит?»—устало подумал Бальян…

В этот момент в трубке тупо громыхнуло. Только тогда, когда удары в барабанную перепонку зачастили, до Бальяна дошло, что это принялись палить с насыпи булавинские тридцатьчетверки. Немецкие танки и самоходки, которые на ходу и с коротких остановок вели огонь по всей площади плацдарма, часть орудий перенацеливали на тот берег. И сразу же стало легче дышать… Бойцы один за другим поднимали головы и суетливо готовились к решающей схватке.

Когда расстояние между вражескими машинами и траншеями сократилось настолько, что можно было вести прицельный огонь по гусеницам и другим уязвимым местам, резко застучали противотанковые ружья.

Но толстая броня «тигров» и «пантер», какой бы стороной они ни поворачивались к бронебойщикам, была не по зубам пэтээрам. Оставалось или бить по смотровым щелям, что получалось не у каждого, или перенести огонь на бронетранспортеры, которые, если их вовремя не остановить, могли доставить мотопехоту противника прямо к траншеям. Тогда бы она свалилась защитникам плацдарма на голову и задавила их числом. Оставив одного очень опытного бронебойщика для снайперской стрельбы по вражеской оптике, майор Столяров приказал остальным заняться бронетранспортерами. Левка Гудим покрякивал от удовольствия. С первых же выстрелов зачадили

два вырвавшихся вперед «гономага». (Одна из марок немецких бронетранспортеров) с них, как тараканы, посыпались панцергренадеры. Бронетранспортеры, которые шли справа и слева от горевших «гономагов», учли печальный урок соседей. Дальше двигались уже осторожно, укрываясь за танками и самоходками. Но тут по ним и бегущей следом пехоте ударили молчавшие до сих пор пулеметы. По меньшей мере два десятка гитлеровцев остались лежать на снегу, скошенные меткими очередями. Но даже этот плотный кинжальный огонь не остановил вражеских солдат. Где ползком, где короткими перебежками, а где сбившись кучками за танкам и самоходками, они продолжали упрямо продвигаться вперед. С каждой минутой сокращалось и без того небольшое расстояние между ними и защитниками плацдарма.

Несомненно, неприятельские машины были бы уже у самых траншей, если бы не тридцатьчетверки Булавина. Чередуя бронебойные и осколочные снаряды, они то заставляли залегать пехоту, то вынуждали маневрировать танки и самоходки. И — что не менее важно — отвлекали на себя внимание большей части вражеских машин, волей-неволей вынужденных огрызаться. Еще трех танков, напоровшихся на снаряды с того берега, недосчитались гитлеровцы…

Десять танков, три самоходки и шесть бронетранспортеров, поливая траншеи ураганным огнем из орудий и пулеметов, неудержимо надвигались на защитников плацдарма тяжелым бронированным полукружием.

Заставив замолчать два из пяти пэтээров (одно со своим расчетом было накрыто прямым попаданием снаряда, а второе покорежено осколком), они уже нисколько не сомневались в том, что легко раздавят горстку русских, закрепившихся на левом берегу. Это было видно по тому, как они теперь шли — открыто и уверенно, совершенно убежденные в своей победе.

А ведь и в самом деле, после того как, боясь попасть в своих, прекратили огонь тридцатьчетверки, разведчики и мотострелки могли рассчитывать только на самих себя.

И тут снова отличился Гудим. Неожиданно точным выстрелом он перебил гусеницу у шедшего напролом «Т-IV» (основной средний танк немецкой армии), и тот бешено заелозил на месте, подставляя под удар то правый, то левый борт. Миша Дмитриев, который находился ближе всех к вражеской машине, выстрелил в нее из фаустпатрона. Оглушительный взрыв в железном чреве танка разметал в разные стороны то, что еще недавно составляло единое грозное целое. Даже многопудовая башня с орудием была отброшена взрывной волной на много метров…

— Отсекать пехоту! Отсекать пехоту! —то и дело напоминал командирам взводов майор Столяров.

И били взахлеб уцелевших три пулемета, прореживая неприятельские цепи. И, вторя им, строчили заметно поредевшие автоматы…

— Приготовить гранаты и «фаусты»!— прокатилось над Бадьяном.

Тесня все остальные звуки боя — исступленную скороговорку автоматных и пулеметных очередей, рявканье танковых пушек и грохот разрывов, разбойничий посвист пуль и осколков, — все выше и выше поднимались и вставали стеной гусеничная стукотня, вытье и рев двигателей…

— Ну, гадина, прет прямо на нас! — воскликнул Наследничек.

— А, черт! Патроны кончились! — заметался возле своего пэтээра Гудим. — У ребят должны были остаться!.. Кто сбегает за ними?

— Сейчас! — мгновено откликнулся и побежал куда-то по траншее Рожков, чья ячейка находилась рядом с гудимовской.

— Дайте «фауст»! — крикнул Наследничек.

— Подожди! — бросил ему Валиев.

Взяв в каждую руку по противотанковой гранате, он, отмахнувшись от приятелей, которые пытались его удержать, выбрался из траншеи и пополз навстречу ближней «пантере». Белый маскхалат отделенного почти не выделялся на снегу. Нырнув в одну из свежих воронок, Валиев затаился там, очевидно не замеченный вражеским экипажем.

— Эх, была не была! —вдруг решился последовать его примеру Наследничек. Его внимание привлек танк, шедший чуть левее. Но едва разведчик перевалился через бруствер, как его остановил резкий окрик майора Столярова, бежавшего с участка, где оборонялся со своим отделением Глотов.

— Назад!.. Назад!..

﻿Странно было видеть испуг перед командиром отряда на обычно дерзком и беспечном лице Наследничка. Он тотчас же послушно и виновато скатился в траншею. И жалобно ойкнул, ударившись спиной о деревянный стояк блиндажа.

— А там кто? —сердито и обеспокоенно спросил начальник разведки своего комвзвода, проследив за его тревожно-напряженным взглядом.

— Темка Валиев!

— Ну зачем он? Под пулеметы… Не мог подождать? .. Ах ты, нечистая сила! — сокрушался командир отряда.

Держа в одной руке автомат, а в другой непослуный, прыгающий бинокль, Бальян пытался и никак не мог отыскать Валиева, который вот-вот должен был вступить в неравную схватку с танком. Предчувствие не обмануло майора. Тяжелая бронированная туша, гремя гусеницами, метрах в десяти от воронки с торчащими из нее сапогами вдруг сделала небольшой доворот и ринулась, поливая из пулемета, в ее сторону.

Валиев рывком вскочил и низом, будто играя в городки, швырнул сперва одну, потом другую гранату под днище танка.

Рвануло так, что Бальяна и других, находившихся на командном пункте, на какое-то мгновение оглушило и ослепило. Когда через несколько секунд дым и снежная пыль рассеялись, бойцы увидели огромный костер, пожиравший не только вражескую машину, но и все вокруг. Обдало сильным жаром. Сердца у разведчиков сжались. Знали, что где-то в расползавшихся по земле языках пламени остался догорать старший сержант Валиев, их Темка, бывший сельский учитель из Татарии.

Танки и самоходки поначалу было замешкались, но затем быстро совладали с собой и даже прибавили ходу. Багровея отраженным огнем, словно напившиеся чужой крови чудовища, они двигались вперед беспорядочным злобным стадом…

— Пропустить танки! — напомнил начальник разведки.— Бить только по корме, бортам и гусеницам!.. Мне самоубийц не надо!.. Каждому подбить по машине — и остаться в живых! Ясно?

«Это, наверно, относится и ко мне, — растерянно подумал Бальян. — Что ж, помирать, так с музыкой… Не промазать бы только!»

— Ясно! — с укором отозвался Дмитриев. Взгляд его таил недосказанное: «Зря вы так о Темке Валиеве… Хорош самоубийца!»

— Ясно! — озабоченно подхватил Панкратов.

— Ясно! — деловито произнес старшина Петухов.

И всех троих как ветром сдуло по своим подразделениям, если можно назвать подразделениями то, что осталось от них.

Танки и самоходки приблизились уже настолько, что Бальяну были хорошо, до мельчайших подробностей видны их широкие и приземистые туши. Силясь добраться до укрывавшихся в траншее людей, они непрерывно секли по брустверам пулеметными очередями.

— Ну дают, сволочи! Ну дают, сволочи! — приговаривал Наследничек, вставляя запалы в противотанковые гранаты.

— Не забывать о пехоте! Не забывать о пехоте! Отсекать… Отсекать гадов! — носились по траншее замполит и начинж, обеспокоенные тем, что основное внимание бойцов было обращено на танки и самоходки.

Выныривая из темноты то в одном, то в другом месте, прямо в упор по гитлеровцам строчили последние ручные пулеметы. Меняли все время огневую и автоматчики. Экономя патроны, они стреляли только наверняка— по видимой цели и короткими очередями. И все же огонь оборонявшихся был достаточно плотен, чтобы вражеская мотопехота могла вот так, с ходу ворваться в траншею. Но, возможно, она и не торопилась, рассчитывая, что русские и сами не выдержат, побегут, спасаясь от огня и гусениц бронированных машин. А ей останется лишь добивать обезумевших от страха людей, пристреливать да сбрасывать в полыньи.

— Вот патроны! Остались после ребят… — запыхавшись, подбежал и вывалил из вещмешка в нишу патроны для пэтээра Рожков.

— Спасибо, кореш! Живы будем, я тебе за это двадцать пар часов подарю! На всю деревню! И павлина в придачу, — пообещал обрадованный Гудим, снова берясь за свою бронебойку.

8

То, что на командный пункт повернули сразу три вражеских танка, вряд ли можно было считать случайным. Догадаться, что именно здесь находится КП, немцы могли по многим признакам.

Три «тигра», две «пантеры» и три самоходки заходили с левого фланга. Там их ожидал сюрприз — дополнительно восемь новеньких, еще пачкающих и пахнущих заводской краской фаустпатронов, случайно обнаруженных лейтенантом Гогичейшвили под нарами в одном из блиндажей, куда его уложили после перевязки. Впрочем, обнаружено было не восемь, а двенадцать «фаустов». Но четыре из них по приказу майора Столярова передали правому флангу, где наступление вели бронетранспортеры. Мотопехота противника двигалась следом, укрываясь за машинами.

— Держаться, гаврики, держаться! — не столько приказывал, сколько просил бойцов командир отряда.

— Леха, ты бери тот, что слева, — договаривался с разведчиками Миша Дмитриев, —Я в центре. А Жорка —справа!

Наследничек и бывший парикмахер Губаревич ответили кивками головы.

Грохот, туго-натуго сплетенный из рева двигателей, лязга гусениц и непрерывной пальбы, поднимался все выше и выше, пока наконец не уперся в небо, низкое и мглистое.

«Еще несколько секунд, — Бальян в ужасе глядел на тяжелые серые облака, неподвижно стоявшие над траншеей,— и над нами пройдет многотонная громада. И хотя все заверяют, что это не так страшно, не так опасно, как кажется, где гарантия, что мы не будем погребены на дне этой щели, что нас не раздавят здесь, как каких-нибудь жалких козявок? .. Боже, только бы не быть заживо погребенным!»

И он не выдержал — опустил взгляд. Весь сжавшись в комок, уставился невидящими глазами в одну точку, где-то между двумя сапогами — своим и Павла Кухарика, по-прежнему сидевшего на дне траншеи…

А над ним уже вовсю ревело и грохотало… Осыпалась и обваливалась земля… Траншею разом накрыло тяжелой и зловещей тенью, и все снизу доверху заполнило едкой, непродыхаемой вонью выхлопных газов.

От страха в первый момент Бальян решил, что «пантера», завалив часть траншеи, прошла прямо над ним. А она, оказывается, перевалила рядом, в полметре от Наследничка, который, кроя ее матом, обещал с ней разделаться.

И разделался! Причем так ловко и дерзко, что, не произойди это на глазах у многих, никто бы не поверил, что такое возможно. Сочли бы за очередной взлет его неуемной фантазии.

А случилось вот что. Когда танк перевалил через траншею, Наследничек вскинул фаустпатрон и, нацелив его в борт, нажал спусковой крючок. Но вместо ожидаемого выстрела в трубе что-то щелкнуло, отвалилось, лихорадочные поиски неисправности ни к чему не привели. Видя, что танк уходит, Наследничек со злостью грохнул кулаком по «фаусту» и брякнул его о землю. По счастью, и на этот раз механизм не сработал. С досады разведчик готов был кусать себе локти. И тут судьба неожиданно сжалилась над ним. Когда вражеский танк был уже по ту сторону первой траншеи, у него вдруг заглох мотор. Решение пришло мгновенно. Те сто метров, которые разделяли их, Наследничек пробежал низом за какую-нибудь пару минут. Что произошло дальше, Бальян не видел, видели другие. Однако вскоре об этом уже знали все, весь плацдарм. «Пантера» еще стояла на старом месте. Слышно было, как немцы пытаются завести мотор. Конечно, проще всего было подорвать танк связкой гранат. Но закончить поединок таким обычным способом показалось Наследничку, очевидно, неинтересным. Одним махом выбравшись из траншеи, он вскарабкался на корму танка. В руках у него был многометровый кусок трофейного полотна, который он подобрал где-то по пути. Воспользовавшись растерянностью немецких танкистов, он накинул его на смотровые щели башни, ослепив полностью командира и заряжающего. То же самое в считанные секунды проделал он и с остальными смотровыми щелями.

И только Наследничек закончил это, как заработал мотор, и танк рванул вперед. Чего только не вытворяла «пантера», чтобы стряхнуть с себя удальца. И тормозила на полном ходу, и как бешеная, металась из стороны в сторону, и даже поворачивала башню, чтобы сбросить орудием. Ничего не помогло. Разведчик играл с фашистским экипажем как кошка с мышкой. Наконец командир танка прибегнул к последнему средству. Быстро приоткрыл крышку люка и выстрелил из пистолета. Однако Наследничек успел увернуться — мимо… мимо! Вскоре немец решил повторить попытку сбить выстрелом разведчика. Но едва лишь крышка приподнялась, как в люк молниеносно влетела лимонка, распавшаяся на множество осколков. Вряд ли кто-нибудь из танкистов остался в живых…

Покончив таким фантастическим способом с экипажем вражеского танка, разведчик спрыгнул на землю и скатился в первую траншею.

Как его во время этого изрядно затянувшегося «циркового номера» не подстрелили, уму непостижимо. Достаточно было одной короткой пулеметной или автоматной очереди, и с ним было бы кончено. Но судьба, очевидно, благоволила к нему, словно вместе с бойцами любовалась его безрассудной смелостью.

Разумеется, были еще причины, в какой-то степени объясняющие, почему ему так повезло. Он постоянно укрывался от пуль за башней, перебегая в зависимости от положения танка с одного борта на другой. Да и расстояние между ним и вражескими автоматчиками все время увеличивалось.

Возможно и то, что танк, следовавший вторым, просто не успел прийти на помощь невезучей «пантере» — связка гранат, точно брошенная Мишей Дмитриевым, остановила его у самого бруствера. Так уж вышло: в последнюю минуту немецким танкистам взбрело в голову проутюжить траншею не там, где их ждали, а чуточку левее, и, на свою беду, они подставили весь борт. Было бы непростительно не воспользоваться этой оплошностью. После сильного взрыва по броне в разных направлениях побежали быстрые огненные змейки. Затем из-за башни вырвалось пламя, и танк заволокло густым и копотным дымом. Сдирая с себя горящие комбинезоны и куртки, из люков посыпались вражеские танкисты. И здесь же, в нескольких метрах от траншеи, стали кататься по снегу, стараясь сбить с одежды цепкий огонь. Две-три короткие очереди —и корчившиеся на земле фигуры навсегда затихли. И только сизый дымок еще какое-то время поднимался над тлевшими бугорками.

Жорка Губаревич погиб раньше, чем успел выстрелить из своего «фауста». Пока он примерялся, пока целился, один ловкий немец, укрывшийся за подбитым Мишей Дмитриевым танком, выпустил ему в спину целую очередь из своего «шмайссера». Разведчик обернулся, и Бальян увидел его лицо — вопрошающее и удивленное. Однако недоумение держалось на нем недолго. Жорка страдальчески открыл рот, чтобы что-то сказать, но слова так и не сошли с его губ. Он покачнулся и, роняя из слабеюших рук фаустпатрон, рухнул на дно траншеи. Доли секунды потребовались майору Столярову, чтобы поднять выроненное оружие и твердой рукой послать реактивную гранату вдогонку «пантере». Танк вспыхнул как спичка.

На левом фланге разведчиками и мотострелками были уничтожены один «тигр» и одна самоходная установка Бронетранспортеры, наступавшие на правом фланге также понесли потери. Две машины остались догорать на небольшом пятачке между траншеями. Над плацдармом поднимались густые клубы дыма, и масляная черная копоть медленно кружилась и оседала на снег…

Отказавшись от лобового удара, уцелевшие фашистские танки и самоходки решили обойти русских с тыла и отрезать их от берега…

— Занять круговую оборону! — приказал командир отряда, и часть автоматчиков во главе с замполитом, начинжем и лейтенантом Панкратовым, прихватив с собой десяток фаустпатронов и несколько противотанковых гранат, быстро по ходу сообщения перешла в первую траншею.

А в это время мотопехота противника тоже готовилась к решающей атаке. Расчищая ей путь к траншеям, захлебывалась пулеметным лаем тройка бронетранспортеров,— четвертый, справа, к этому времени был уже «разут», а затем подожжен из бронебойки все тем же Гудимом. Но добраться до остальных вражеских машин разведчику никак не удавалось. Мешал дым, стелившийся по земле: мало того, что он укрывал цель, но еще нещадно ел глаза и драл горло. Не будь этого, противотанковое ружье бывшего механика сочинских аттракционов не знало бы промаха.

И вдруг один за другим умолкли крупнокалиберные пулеметы бронетранспортеров…

— Все, сейчас полезут! — заметил Миша Дмитриев, перезаряжая свой автомат.

— Ну что ж, встретим гостей по высшему разряду, произнес майор Столяров, укладывая на бруствер трофейный «шмайссер».

— Было им на первое, будет и на второе. - разгибая усики у гранат, приговаривал Наследничек.

— И на компот тоже чо найдется,— переходя со своим «Дегтяревым» на новое, более укрытое место, подхватил рыжий старшина Петухов.

— Приготовить гранаты! — крикнул разведчикам Дмитриев.

И тотчас же над заметно поредевшей и как бы выжидавшей автоматной и пулеметной скороговоркой где-то совсем близко разорвались слова немецкой команды:

— Форвертс!.. Форвертс!.. (Вперед!.. Вперед!..)

И с новой яростью завязалась перестрелка. Сточа из автоматов, со всех сторон к траншее устремились гитлеровцы. Только некоторые из них передвигались короткими перебежками. Большинство бежали во весь рост, полные отчаянной решимости одним духом покончить с горсткой русских…

Бальян схватил автомат и вместе со всеми принялся строчить в приближавшихся гитлеровцев. Людей он видел плохо, одни силуэты — зыбкие и скользкие…

— Рус, сдавайсь! — раздалось где-то совсем близко.

— Уй ты, уй ты! Сейчас побежим сдаваться! На, лови, сволочь! — ответил Наследничек и швырнул гранату.

Оттуда, где она разорвалась, послышались сдавленные стоны и ругань.

Больше предложений сдаться от атакующих не поступало.

Укрываясь за догоравшими машинами, гитлеровцы подобрались уже к самой траншее. И вот один из них, ловко увернувшись от выпущенной по нему автоматной очереди, первым скатился вниз. За ним посыпались другие. И опять, как два с половиной часа назад, схватились в жестокой рукопашной.

Неподалеку от Бальяна, снова вернувшегося по приказу командира отряда к аппарату, дрались майор Столяров, Дмитриев, Наследничек и Гудим. Отличаясь, как и все разведчики, мгновенной реакцией, они, казалось, одни способны были уничтожить массу вражеских солдат. Особенно лихо расправлялся с гитлеровцами Миша Дмитриев. Всегда неторопливый и медлительный, мягкий и на первый взгляд нерешительный, он совершенно преобразился в бою. От него не ускользала никакая малость. Он действовал с быстротой и ловкостью бывшего таежного охотника. При этом он успевал не только отбиваться от наседавших на него вражеских солдат, но и помогать другим. Автомат так и мелькал в его руках, то огрызаясь короткими очередями, то обрушиваясь прикладом. Командир же отряда, в отличие от остальных, редко когда доводил дело до рукопашной. Те из гитлеровцев, которые попадались ему на глаза, получали свою порцию

свинца раньше, чем им удавалось нажать спусковой крючок. Впрочем, прикладом он действовал тоже мастерски. Это испытал на себе здоровенный гитлеровец с красной отечной рожей, едва не задушивший Наследничка… Кода разведчик вылез из-под разом обмякшего тела, он не удержался и похвалил майора: «Чистая работа!» Зато Гудим орудовал противотанковой гранатой. Брякал ею по головам, как молотком, «глушил рыбу», по его же собственному выражению…

Полнемца, если быть точным, пришлось и на долю Бальяна. Павло Кухарик, о котором все позабыли, несмотря на сильную контузию и кровь, сочившуюся из носа и ушей, ни на минуту не упускал из вида своего командира. И когда один гитлеровец, считавшийся убитым, вдруг «ожил» и потянулся за автоматом, чтобы выстрелить в Столярова сзади, какая-то поистине сверхъестественная сила подняла и перенесла верного ординарца туда, откуда вот-вот должна была ударить очередь. Издавая все те же нечленораздельные звуки, он вцепился обеими руками в автомат и стал вырывать его, катаясь вместе со своим противником по дну траншеи. Видно было, что силы контуженого разведчика быстро убывали и немец явно одерживал верх. И тогда Бальян, оставив телефонный аппарат без присмотра, бросился на помощь Кухарику. С неизвестно откуда появившейся в руках страшной силой он ударил прикладом автомата по широкой прыгающей каске, и немец сразу разжал пальцы.

В то время как в центре и на левом фланге атака противника захлебнулась и несколько десятков гитлеровцев, ворвавшихся в траншею, были уничтожены, на правом фланге, где оборону держал взвод лейтенанта Баженова, немцы все лезли и лезли, подгоняемые своими командирами. Майор Столяров бросил на помощь автоматчикам саперов во главе со старшиной Петуховым.

А слева уже накатывал рев танков и самоходок, решивших во что бы то ни стало обойти защитников плацдарма с тыла. Замысел немцев был прост и ясен — отрезать остатки отряда от Одера, окружить и уничтожить. Шесть вражеских машин —два «тигра», две «пантеры» и две самоходные установки — разворачивались, чтобы прорваться к берегу. Пришли в движение и бронетранспортеры. Правда, пока еще трудно было сказать, куда они намеревались нанести удар —то ли по центру, то ли по флангам…

— Миша! Веди ребят, я приду! — сказал командир отряда Дмитриеву.

— За мной! Вперед! — крикнул тот разведчикам.

Первыми за ним устремились Наследничек, Гаецкий, Тонечка, Абдуллаев, Семенов и Гудим с пэтээром. Все в рваных маскхалатах, перепачканных своей и чужой кровью, грязью и копотью.

Майор Столяров заглянул к Бальяну:

— Гера! Свяжись с Булавиным. Передай ему: если танки прорвутся, пусть не раздумывает, открывает огонь!

— Вызываем огонь на себя? Я правильно понял? — дрогнувшим голосом спросил Бальян.

— Правильно! — подтвердил командир отряда и, удаляясь, добавил: — Только пусть целятся поточнее!

— Ясно! — ответил Бальян и принялся вызывать правый берег.

Там отозвались не сразу, но все-таки быстро. Едва голос телефониста произнес: «“Ландыш” слушает!», как трубку перехватил лейтенант Лыткин.

— Зайцы-кролики, ну как вы там?

— Петрович, ты? Передай Булавину…

— Кто это?

— Опять я — Бальян!

— Ну что там у вас?

— Петрович, — не отвечая на вопрос, продолжал Бальян, — передай Булавину… Майор приказал: если танки прорвутся, огонь — на нас!

— На кого? На кого?

— На нас!.. Слышишь, на нас! — И, вспомнив последние слова командира отряда, прокричал: — Только пусть бьет поточнее!

— Что, совсем плохи дела?.. Хотя и у Плотникова не лучше…

— Пока трудно сказать… Еще идет бой…

— Вот Булавин!

Трубка замолчала. Было слышно, как Лыткин взволнованно и торопливо передал Булавину приказ начальника разведки. И вдруг совсем рядом Бальян услышал знакомую сипотцу: «Дай я ему скажу сам!»

— Муму, это ты?

— Я!

— Понимаешь, какая петрушка… С двумя тридцатьчетверками Плотников долго не навоюет. Раздавят его как пить дать. А бригада еще в пятнадцати километрах. Только что получили бодренькую радиограмму: «Держитесь, мы с вами!» Спроси майора, что делать?

— Приказано: если немецкие танки прорвутся на плацдарм, открыть огонь на нас! Только бить поточнее!

— За точность не беспокойтесь!.. Но передай майору, что шлюз может накрыться раньше, чем вы!..

— Передам!

— Давай в темпе. Жду ответа у аппарата!

— Майора еще надо найти…

— Ничего, найдешь, там у вас все под рукой!

— Сейчас кого-нибудь пошлю за ним!.. Павло!.. Павло!.. — принялся тормошить Бальян Кухарика, отрешенно и безжизненно уставившегося в одну точку,— Больше некому!.. Сбегай за майором!

Ординарец медленно перевел на него взгляд.

— Сбегай за майором!.. Вот так надо!

Кухарик тупо смотрел на Бальяна. Потом опустил голову и, сжав обеими руками виски, словно подавляя в них боль, мешавшую ему сосредоточиться, тяжело поднял глаза, и они чуть-чуть прояснились…

— Быстрей, слышишь? Быстрей!— теребил контуженого разведчика Бальян. — Мне же нельзя отходить от аппарата!

Наконец в глазах Кухарика появилось что-то более определенное и осознанное. Цепляясь руками за стенки, он встал и, пошатываясь и спотыкаясь, побрел по траншее…

Через десять долгих минут прибежал запыхавшийся начинж.

Он выхватил из рук Бальяна трубку и передал Булавину приказание майора срочно связаться с Батей. Доложить ему, что отряд стоит насмерть, но силы его на исходе. Пусть жмут на всю железку!

И сердито упрекнул Бальяна:

— Нашел кого посылать…

9

Помощь сильно поредевшему взводу автоматчиков Баженова, обороняющему правый фланг плацдарма, подоспела вовремя. Очутившись между двух огней, гитлеровцы предприняли отчаянную попытку прорваться к пустовавшему ходу сообщения, но десяток гранат, брошенных им вслед саперами, решили исход схватки. Тем, кто уцелел, не осталось ничего другого, как поднять руки.

Увидев, что атака панцергренадеров захлебнулась, неприятельские машины открыли ураганный перекрестный огонь из орудий и пулеметов. И похоже, никого из гитлеровских танкистов не беспокоило, что в результате обстрела могут быть убиты и ранены свои же солдаты угодившие в плен или укрывавшиеся поблизости в воронках и ровиках.

В стоявшем грохоте и треске своим обостренным слухом Бальян уловил знакомые резкие щелчки единственного оставшегося у защитников плацдарма противотанкового ружья. Кто стрелял — по-прежнему ли Гудим или кто-то другой, — он, покинутый всеми у телефонного аппарата, один среди мертвецов, не знал, хотя и пытался в короткие промежутки между разрывами разглядеть в бинокль. Он даже не видел, откуда бьет бронебойка, тем более что выстрелы не причиняли ни малейшего вреда танкам и самоходкам, мчавшимся во весь опор к траншеям.

Нет, один танк все-таки замедлил ход, зачадил. Другие машины, обойдя его на больших скоростях, продолжали домалывать последние метры, оставшиеся до огневой русских.

По мере того как приближалось «мертвое пространство», одно за другим умолкали танковые орудия. И лишь по-прежнему безостановочно, не давая никому поднять голову, секли пулеметы.

В отличие от танков, обе самоходные установки, заходившие по кромке берега, все еще посылали снаряд за снарядом, как им, наверное, казалось — в самое сердце плацдарма, то есть туда, где совсем недавно был командный пункт и где до сих пор сидел, сжавшись в комок у аппарата, Бальян. От близких разрывов ходуном ходила траншея, полосовали воздух осколки, по спине и голове барабанили смерзшиеся в камни комки глины.

И тут Бальяна кто-то дернул за рукав шинели. От неожиданности он вздрогнул и обернулся. Гоши Усов! Его детское лицо, перепачканное грязью и копотью было не по возрасту озабоченным и усталым. Склонившись к Бальяну, он заговорщически спросил:

— Ну как, связь в порядке?

— Сейчас проверим, — ответил Бальян и вызвал тот берег.

— «Ландыш» слушает!—тотчас же отозвались там.— «Ландыш» слушает!

— Проверка! — проговорил Бальян и положил трубку. — В полном порядке. — И, вдруг спохватившись, строго спросил: — Ты зачем здесь?

— Давайте, товарищ лейтенант, не будем! —волчонком ощерился Гошка…

Рядом громыхнуло, обдав горячим воздухом, забросав земляной трухой и мелкими осколками льда.

Они оба пригнулись.

Гошка уже другим, чуть ли не заискивающим тоном проговорил, заглядывая Бальяну в глаза:

— Товарищ лейтенант, не говорите гвардии майору. Он меня не заметит. По рукам?

— Еще чего! — возмутился Бальян…

Близкий разрыв заставил их снова наклониться. Подозрительно провисла красная нитка провода. Встревоженный Бальян схватился за трубку.

— Если порыв, я быстро! — тут же предложил свои услуги мальчик.

На этот раз правый берег ответил голосом лейтенанта Лыткина:

— Гера?

— Я… Очередная проверка!..

— Держитесь… сейчас… еще минутка… — взволнованно говорил смершевец. — Сейчас Серега займет огневую!

Боковым зрением Бальян заметил, что Гошка собирается потихоньку улизнуть.

— Ты куда?

— К Степе Глотову! —ответил мальчик.

«Он рвется в бой, но в то же время боится попасть на глаза майору Столярову», — подумал Бальян.

И опять легкой тенью прошла мысль о том, чтоб написать о юном герое. Но, задержавшись на мгновение в голове, она тем не менее показалась слишком мелкой и ничтожной по сравнению с тем, что происходило сейчас…

Словно подкрепляя эту совершенно очевидную и бесспорную истину, где-то очень близко упал снаряд и разорвавшись, опрокинул на их закуток целую гору земли.

Выбираясь наружу, Бальян наткнулся на Гошку, который также барахтался в земляной каше.

— Живой? —спросил Бальян, когда они встретились взглядами.

— А чего со мной сделается?— ответил Гошка пренебрежительно.

«Неужели он не боится смерти? Или это всего-навсего мальчишеская бравада?— удивленно спрашивал себя Бальян. —А может быть, для него все это игра? Такая же, как остальные, но только с настоящей пальбой и настоящими смертями? И, не понимая, что со смертью не шутят, он с легкостью и озорством подставляет себя под пули?»

В этот момент прекратили палить самоходки, и восемь вражеских машин — два «тигра», одна «пантера», три бронетранспортера и две самоходные установки,— наконец дорвавшись до траншей, принялись с остервенением и свирепостью утюжить огневую русских. Земля нещадно перепахивалась гусеницами, оседала, обрушивалась. Там, где еще минуту назад поднимался бруствер, оставалось ровное место, вдоль и поперек изрезанное гусеничными траками. Но то, что, казалось, стало могилой, братской могилой для нескольких десятков бойцов, время от времени оживало, и в неприятельские танки и бронетранспортеры летели гранаты и впивались, прожигая броню, заряды «фаустов».

Почти одновременно вспыхнули два «тигра». Через весь плацдарм потянулся, уползая в небо, широким шлейф дыма. А внизу, набрав силу, неистовствовало пламя. В траншею к Бальяну ворвался теплый, прогретый пылавшими машинами воздух. Отвратительно и тошнотворно пахло жареным мясом. Этот неотвязно-сладковатый запах не могла забить даже удушливая смесь пороховых газов и смрада горелого машинного масла…

На том берегу ухнул пушечный выстрел. Прошуршал снаряд, и еще один бронетранспортер, по-хозяйски кативший по плацдарму, окутало дымом.

— Я побегу! — рванулся из отвилка Гошка — его явно влекло туда, где дрался с остатками своего отделения Степан Глотов.

— Стой! Стой! Я тебе приказываю! - крикнул ему вслед Бальян.

Гошка нехотя остановился.

— Ну чего?

— Прекратить разговоры! — решение пришло неожиданно: как бы то ни было, здесь, в этом закутке, сейчас безопаснее всего. Его же, Бальяна, место там, где, изнемогая в неравной схватке, сражались бойцы. — Приказываю подежурить вместо меня у аппарата!

Гошка на мгновение замешкался, но ответил все-таки как положено бойцу:

— Слушаюсь…

Схватив автомат и пару запасных дисков, Бальян устремился в левое крыло траншеи. Где-то рядом урчали и гремели гусеницами вражеские машины.

Между ними и тремя танками Булавина завязалась ожесточенная артиллерийская дуэль. Загорелся еще один бронетранспортер, подбитый тридцатьчетверкой. Второй «гономаг» был уничтожен выстрелом в упор из фаустпатрона.

И все же, переключив основное внимание на тридцатьчетверки, неприятельские танки и самоходки на какое-то время оставили в покое укрывавшихся в траншеях бойцов, хотя по-прежнему оттуда летели гранаты и — уже совсем редко — фаустпатроны…

Сразу же за первым поворотом Бальян наскочил на Галю, которая, стоя на коленях, перевязывала раненого. Вначале он ее не узнал. Решил, что один автоматчик оказывает медицинскую помощь другому. Со спины ее и впрямь можно было принять за солдата. Такая же жеваная, видавшая виды шинель с двумя расходящимися складками в середине, такая же мятая-перемятая шапка-ушанка. Да и ее длинных вьющихся волос не было видно. Подобрала их, чтобы не падали на глаза…

Девушка резко обернулась, узнала:

— Лейтенант, помогите! Там еще раненые! Их надо в ближайший блиндаж перетащить! — И, поймав удивленный взгляд Бальяна, меньше всего ожидавшего от нее такой просьбы, пояснила жалобным голосом: — Толя Волынский убит!

— Как убит? — переспросил Бальян.

Но ответить она не успела: громадная самоходка, пятясь, навалилась всей своей тяжестью на траншею и, засыпая их землей и обдавая воныо выхлопных газов, рывком перевалила на другую сторону. В эту минуту в нее ударил снаряд с тридцатьчетверки. Из-под днища, в одно мгновение растопив снег, вырвались багровые языки пламени. Края его достигли траншеи и подожгли оба наката обвалившегося подбрустверного блиндажа. На Бальяна и Галю посыпались крупные искры. Часть из них облетела сама, часть пришлось стряхивать и гасить. Затем, подхватив раненого автоматчика, у которого тоже начала тлеть шинель, Галя с помощью своего нового помощника перетащила его на другое место.

— Я побежал за ранеными! — сказал Бальян.

— Подождите! Я сейчас, одному вам не справиться! — ответила она, заканчивая перевязку. — Все!

И они помчались: она — впереди, он — позади, невольно повторяя все ее движения в тесной и дымной траншее.

Первым, на кого они наткнулись, был рыжий старшина Петухов. Командир саперного взвода лежал ничком, широко проступая своим богатырским телом сквозь малые и большие комки земли, сброшенной на него танковыми гусеницами.

Услышав близкие шаги, он весь напрягся и застонал. Видимо, боялся, что могут принять за убитого и пройти мимо.

Бальян поднатужился и с помощью Гали перевернул старшину на спину. Валявшийся тут же чей-то вещмешок он подложил ему под голову. Огненная щетина, которая обильно отросла за ночь, была забита земляным мусором, перемешанным со снегом.

Петухов был ранен в обе ноги, грудь, спину, правую руку. Поранило его, как сообщил притаившийся неподалеку с фаустпатроном сапер, не сразу, а в разное время. Все больше слабея с каждой новой раной, старшина продолжал драться, пока не свалился. Но тем не менее он был в сознании и, как Галя ни уговаривала его, ни за что не давал приспустить с себя шаровары, чтобы она наложила ему повязку на бедро.

— Давайте я сам забинтую… А вы — отвернитесь! — упирался он.

И только когда девушка пообещала не смотреть, перевязывать отвернувшись, он уступил. Трудно было ожидать такую стыдливость в немолодом человеке, который к тому же понимал, что он ранен тяжело, а может быть, и смертельно.

Бальян оставил их, а сам побежал на тихие стоны, доносившиеся из-за соседнего поворота.

Переступив убитого немца, он вдруг увидел Толю Волынского. Тот лежал лицом вниз, далеко выкинув руки. Пуля или осколок остановили его, наверно, когда он бежал к раненому. Бальян приподнял Толину голову: добрые карие глаза были приоткрыты и безжизненны. Изо рта вяло пролилась темная струйка крови. Бальян осторожно опустил голову друга, поправил на ней шапку-ушанку.

В конце зигзага он наткнулся на старшего лейтенанта Кузнецова, лежавшего, в отличие от Толи, мертвенно-белым лицом вверх. Обе его ноги были забинтованы и туго перетянуты жгутами. Бальян опустился на колени. Замполит был еще жив, и его губы силились что-то сказать.

— Кто вы? — не столько услышал, сколько догадался газетчик.

— Лейтенант Бальян…

— Передайте подполковнику Лампасову, — продолжал чуть слышным голосом Кузнецов, — что я его не уважаю… Передадите? — с недоверием переспросил он.

— Передам…

— Соберитесь с духом и передайте, — прошептал тот.

«Действительно, послать больного человека в такой рейд…»

— Хорошо, — твердо пообещал Бальян.— Я об этом, Иван Иванович, даже поставлю в известность начальника политотдела корпуса. Он верит мне и очень, очень хорошо относится. Он настоящий, настоящий коммунист!

— Все, идите, — с трудом проговорил Кузнецов.

— Может быть, вам что-нибудь надо? — совсем низко склонился над холодеющим лицом Бальян.

— Подложите мне что-нибудь… Чтобы я смотрел… на героев!

Бальян приподнял замполиту голову и подложил под нее свою полевую сумку с заветной тетрадкой. «Никуда не денется, если останусь жив», — подумал Бальян.

— Теперь идите, — повторил Кузнецов.

Оглядываясь на умирающего, Бальян помчался дальше на чью-то громкую ругань и стоны.

В одном из отвилков, ухватившись рукой за стенку траншеи, пытался встать на ноги лейтенант Гогичейшвили, раненный в голову и плечо. Услышав шаги, он щелкнул затвором автомата. Бывший командир бывшей противотанковой батареи был по-прежнему вызывающе красив. Узнав Бальяна, артиллерист попросил:

— Друг, расскажи, как наверху?..

— Сейчас! — ответил Бальян и поднял к глазам отяжелевший бинокль.

Большинство танков, самоходок и бронетранспортеров, пропущенных бойцами через траншеи, было уничтожено — частью огнем с тридцатьчетверок, частью гранатами и фаустпатронами. На крохотном клочке земли все еще именуемом плацдармом, полыхали огромные костры растапливая последние островки снега. Под треск рвущихся в железных утробах снарядов ревело и бушевало высоко взбрыкивая черными клубами дыма, ненасытное пламя. Сердце у Бальяна радостно сжалось: последняя самоходка и последний танк, каждый своим путем, отходили к лесу. Но и на восточном берегу, где стояли тридцатьчетверки, насыпь была окутана густым черным дымом. Неужели гитлеровцам удалось поджечь все три машины?

С волнением и надеждой искал Бальян фигурки в темных комбинезонах, но их нигде не было. Он многое бы дал, чтобы узнать: успели ли экипажи покинуть горящие машины?

— Что там? Не томи, дорогой, — жалобно просил лейтенант Гогичейшвили.

Захлебываясь от радости, что остался в живых и что новая атака гитлеровцев также отбита, Бальян сообщил Гогичейшвили о поспешном отходе противника. И, окинув быстрым оценивающим взглядом поле боя, добавил, что немцы потеряли около тридцати танков и бронетранспортеров и уйму пехоты.

— Около тридцати машин! — повторил он, дрожа от волнения.

— Спасибо, дорогой, — ответил артиллерист и, скривившись от боли, похвастал: — Одна из них — моя!

— Я видел! — сообщил Бальян, думая, что Гогичейшвили имеет в виду один из четырех танков, подбитых его орудиями во время второй атаки.

— Нет, этим… ну, как его… ну, как его… ну, «фаустом»! — наконец вспомнил он нужное слово. — Понимаешь, наставил, думаю, не попаду, далеко, гад, ушел. А попал!.. В первый раз в жизни воевал с танками таким оружием! Мог и промазать!..

10

Командир отряда, легко раненный в плечо и голову, обходил бойцов, отдыхавших после боя. Закинув его здоровую руку себе за шею и придерживая майора за ремень, рядом шагал Миша Дмитриев. За ними тащились сильно прихрамывающий бригадный инженер и Бальян. С начинжем произошел странный случай. Выйдя без единой царапины из недавней схватки, он, когда, казалось, уже неоткуда было ждать беды, неожиданно сильно подвернул себе ногу. Ковыляя, он крыл последними словами свое невезение. Но на самом деле, если смотреть правде в глаза, ему повезло больше, чем кому бы то ни было. Ему и еще Бальяну, которого также с удивительным постоянством облетали пули и осколки.

Из разведчиков, как доложил майору Столярову Дмитриев, только двое не были ранены: Тонечка и Наследничек. На остальных же в изобилии белели бинты, пропитанные кровью.

Сейчас Тонечка и Наследничек грелись у небольшого костра, который они разожгли на дне траншеи. Тут же на колышках, вбитых в землю, сохли портянки и перчатки. Легкий парок поднимался над промерзшей одеждой.

Чуть поодаль, весело потрескивая, пожирал остатки снарядного ящика второй костерок. Возле него удобно расположилась четверка автоматчиков.

— А ну, погасить костры! — крикнул бригадный инженер.

Автоматчики тотчас же бросились выполнять приказание. Но разведчики не торопились, выжидательно поглядывали на майора Столярова.

— А вас это не касается? — бросил начинж.

Разомлевший у огня Тонечка нехотя взял одну горящую дощечку и, гася, воткнул ее в снег.

— Товарищ гвардии майор!.. Товарищ гвардии капитан!— рассудительно заметил он, показывая на дымящиеся вражеские машины.— Вон сколько кругом костров! Где фрицам нас в этом дыму разглядеть?

— Был бы коньячок, можно было бы и на внутреннем огне продержаться, —улыбнулся одному лишь майору Наследничек.

— Сев, пусть немного отогреются,— обернулся к начинжу командир отряда и добавил, обращаясь к разведчикам: — А вы не думайте, что немцы дураки. Не очень-то увлекайтесь! —И, перешагнув костерок, сказал: — Да и рассиживаться некогда. Скоро, наверно, опять полезут.

— Пора бы, товарищ майор, нашим поспеть, — заявил Тонечка.

— Бригада от нас уже в двенадцати километрах… Так что скоро будет!

— Будет, когда нас не будет! —с благодушной интонацией, никак не соответствующей содержанию сказанного, возразил Наследничек, подкидывая в огонь новую дощечку.

— Не каркай! — подал голос от второго костерка снова весело заигравшего язычками пламени, автоматчик с подергивающимся веком. Он грелся стоя, как-то странно скособочившись, далеко отставив забинтованную ногу с разрезанным и спущенным голенищем.

— Будем надеяться на лучшее! — отгоняя дым от лица, произнес майор Столяров и кивнул своей свите: — Пошли дальше!

Несмотря на большие потери, настроение у него было — и это бросалось в глаза — совсем не мрачным, пожалуй даже приподнятым. Он имел все основания быть довольным: что-то да значило отбить две такие атаки, уничтожить столько вражеских машин…

— О, черт! — ругнулся начинж, сделав всего два шага и остановившись от резкой боли.

— Давайте помогу! — предложил Бальян.

— Ну помоги, если не шутишь, — снизошел тот. Бальян подставил плечо, на которое тут же опустилась тяжелая и цепкая рука.

Вскоре они добрались до Гаецкого, который, стоя на колене, разбирал фаустпатрон. Ему помогал Веденеев. Чтобы лучше разглядеть подходивших офицеров, бывший доцент и светило советской филологии полою шинели протер очки, по обыкновению заляпанные грязью.

— Ты что делаешь? — удивленно спросил разведчика майор Столяров.

— Это — тот, что заело у Наследничка при выстреле. Хочу найти неисправность.

— А Веденеев тебе помогает?

— Я осуществетвляю больше идейное руководство, — заметил бывший доцент, надевая очки. — Помогаю разобраться в инструкции. Написал ее какой-то малограмотный немец, недоучившийся кретин!

— Что ж, и это дело,— слабая улыбка пробежала по губам командира отряда. - Смотри, как бы в руках не взорвался!

— Не взорвется. Не должен, — успокоил его Гаецкий, отгибая финкой какую-то планку.

— Сколько еще «фаустов»? — спросил начальник разведки Дмитриева.

— Двенадцать… С этим тринадцать…

— И тут чертова дюжина! — усмехнулся майор Столяров, двинувшись дальше.

— Не влепи нам в спину! — обернулся бригадный инженер к Гаецкому.

— Не влеплю, — улыбнулся разведчик. — Тут предупреждение имеется.

— Какое предупреждение? А?..

— По-немецки: обращаться крайне осторожно,— и, взглянув на Веденеева, весело добавил: —Да и профессор вот меня в четыре глаза подстраховывает… Ультимо рацио…

— Чего? — недоуменно переспросил бригадный инженер.

— Ультимо рацио… Решающий аргумент!

Веденеев осуждающе поглядел на Гаецкого: к чему насмешничать над старшим по званию, должности и годам? Конечно, начинжу не хватает культуры и образования. Но это ли сейчас главное?

Кстати, бригадный инженер и сам почувствовал насмешку.

— Понабрал Сашка интеллигентов… мать их, — ворчал он, жесткой и сильной рукой направляя Бальяна вслед ушедшим вперед майору Столярову и Дмитриеву. — Интеллигент на интеллигенте…

— Ну зачем так говорить? — обиделся за Гаецкого и Веденеева Бальян. — Всякий народ подобрался. Гудим, например, Павло, Гайдеко, Гаяз. Да и остальные…

— …и интеллигентом погоняет, — упрямо закончил фразу начинж…

И надо же, только упомянул Бальян Гудима, как траншея вывела всю их четверку прямо на него. Сидя на ящике из-под патронов, он спал, опустив голову на грудь. Вернее, не спал, а тяжело боролся со сном, который все больше одолевал его. На коленях у него неподвижной мертвой куклой лежала забинтованная рука. Противотанковое ружье, с которым Гудим не расставался обе немецкие атаки, было вдавлено в бруствер танковыми гусеницами. Ствол походил на торчащую из земли и погнутую водопроводную трубу.

Значит, несмотря на ранение, мешающее Гудиму вести прицельную стрельбу сперва из пэтээра, а потом из «фаустов», он дрался до последнего. Другой бы на его месте не собрал костей, а он не только уцелел но еще, дав сморить себя сну, набирался сил перед новой фашистской атакой.

— Пусть поспит,—тихо сказал майор Столяров своим спутникам.

— А? Что? — встрепенулся, услышав знакомый голос Гудим.

— Спи, Левушка, спи, —успокоил его командир отряда.

— Еще с пяток минут, — заплетающимся языком произнес тот и снова закрыл глаза.

К майору Столярову подошел лейтенант Панкратов. Половину его иконописного лица занимал кровоточащий синяк — след недавней рукопашной. Но командира автоматчиков беспокоило другое. Он то и дело запускал под ушанку руку и смотрел на ладонь, запачканную свежей кровью.

— Костя, сколько народу осталось у тебя в роте?

— Со мной сорок два. Включая легкораненых…

— Стало быть, нас семьдесят три. Семьдесят три,— каким-то не своим, зябким голосом повторил командир отряда. — Как с гранатами?

— Неважно, — ответил Панкратов. — Пятнадцать противотанковых, пятьдесят четыре ручных… Вместе с трофейными…

— Что же будем делать, гаврики, без пулеметов? — озабоченным тоном осведомился начальник разведки.

— Надо посмотреть. Может, где на танках и бронетранспортерах уцелели? — сказал Дмитриев.

— Ну что ж, действуй! — майор снял руку с его плеча и прислонился спиной к стенке траншеи.

— Есть! — ответил лейтенант в старшинских погонах. — Бочарников и Семенов — за мной!

Оба разведчика (они расчищали от завала траншею и стаскивали убитых: своих — аккуратно — в одно место, немцев, волоком —в другое) воткнули в землю саперные лопатки и, помогая друг другу, полезли наверх.

— Эх, были мы разведчики, стали мы пехота! —пожаловался на судьбу Гаррик Семенов.

— Сто километров прошли, и еще охота,— подхватил молчавший Есаул.

— А покуда шли сюды, наглоталися воды, —певуче проговорил Семенов, выбравшись из траншеи. — Есаул, продолжай!

— Ну и рыбкам малость на прокорм осталось! — заключил тот.

И все же, несмотря на неожиданно бойкие и находчивые ответы, вид у Есаула был не слишком бравый: казацкая гордость —шикарный черный чуб, лихо выбивавшийся из-под капюшона, сейчас сник и висел как тряпка.

Не лучше выглядел и Гаррик Семенов, когда-то вышедший живым из могилы. Пуля оторвала ему самый кончик уха, и забинтованная голова тяжело клонилась к плечу.

— Посмотрите гранаты! — напомнил майор Столяров.

— Все подберем, что плохо лежит! — бойко пообещал Дмитриев.

— Как с патронами? — спросил командир отряда у Панкратова.

— По два диска. По два полных диска на брата!

— Маловато. Прикажи хлопцам, чтоб собрали все трофейное оружие. И наше тоже. С патронами.

— Слушаюсь!.. Рожков!

Тот прямо как из-под земли вырос. Пацан и пацан, вроде Гошки, только в плечах пошире.

— Явился по вашему приказанию, товарищ гвардии лейтенант!

— Возьми кого-нибудь из ребят и соберите все оружие и боеприпасы — наше и трофейное… У тебя это здорово получается, Колюня!

— Есть! — козырнул тот и скрылся за поворотом.

Вот тоже счастливчик: не убит, не ранен.

— Что с головой? — вдруг спросил Панкратова начальник разведки, увидев, как тот в очередной раз, запустив пальцы под шапку, посмотрел удивленными глазами на ладонь.

— Не пойму, откуда кровь?

— Сними-ка шапку!

Панкратов послушно и опасливо снял шапку, повернул голову. И тотчас же, оплетая по-мальчишески оттопыренное ухо, за воротник побежали быстрые струйки крови.

— Быстро — за санинструктором! — заострившийся взгляд майора Столярова упал на Бальяна. — Она где-то здесь!

— Сейчас! —ответил тот и, сняв со своего плеча тяжелую руку бригадного инженера, побежал искать Галю.

Успел услышать, как позади продолжал недоумевать командир автоматчиков:

— Совсем не почувствовал…

Мелькнула мысль: «Так, ничего не заметив, можно очутиться на том свете!»

Пробираясь между двумя ранеными, он краем уха ухватил их разговор:

— Не везет мне, Федя,— пожаловался один из них.

— На то, брат, и война, чтобы солдату не везло,— ответил другой.

— Хоть бы глазком взглянуть, какая после войны жизнь будет…

— Красивая, наверно… уважительная… Зря, что ли, мы здесь подыхаем?

Бальян обернулся на поразившие его слова. Синюшные, почти землистые лица солдат были ему незнакомы.

Галю он нашел в одном из двух блиндажей, где она разместила медпункт. Точнее, эти блиндажи приглядел еще Толя Волынский, он же с помощью бойцов перетащил сюда всех тяжелораненых. Но когда шел бой и Толя метался на крики и стоны по всему плацдарму, он едва успевал оказывать первую помощь: где уж ему было думать о медпункте! И погиб он, можно сказать, на лету…

Галя поила водой из фляжки раненого ефрейтора. Приподняв голову, тот делал судорожные и жадные глотки. Струйки стекали за целлулоидный подворотничок.

— Скорее! — позвал Бальян девушку. — Там сильное кровотечение!

— Кто ранен? — Ее большой и некрасивый рот стал еще больше и некрасивее, и только темные глаза, полные страха и нетерпения, были по-прежнему прекрасны.— Ну, говорите же!

«Что с ней? Почему она так взволнована? Как будто ей не все равно, кто ранен и кому оказывать помощь?»

— Лейтенант Панкратов! — ответил он.

Черты Галиного лица быстро разгладились, и оно приняло обычное выражение. Девушка поднялась и деловым, буднично-озабоченным тоном произнесла:

— Пошли!

«Глядя на нее, можно подумать, что ранение Кости ее не только не расстроило, но, наоборот, как будто даже успокоило — удивленно подметил Бальян. — Любопытно, чья же судьба ей небезразлична? Вроде бы ни с кем близко она не знакома… Ни с начиижем, ни с майором… Может быть, с Мишей Дмитриевым? Но он такой тихоня и скромница… — ломал голову Бальян. — Одно ясно, что этого человека надо искать среди не раненых. Иначе бы она знала… Кто же он?»

Шли они быстро, почти бежали.

Панкратов сидел на двух уложенных друг на друга немецких ранцах и зажимал рану окровавленным носовым платком…

Командир отряда и бригадный инженер виднелись уже за третьим поворотом.

— Сел, голова жутко закружилась, — смущенно оправдывался Панкратов.

— Сейчас, миленький, сейчас, родненький, — заторопилась она, разрывая перевязочный пакет.

«Это сугубо профессиональное — «родненький», «миленький». Так медсестры и санитарки разговаривают со всеми ранеными, — отмечал про себя Бальян. — Но кого же она тогда имела в виду?.. Постой!.. Не лейтенанта ли Гогичейшвили, этого красавца, чьи черные брови и голубые глаза свели с ума — можно голову отдать на отсечение! — не одну девушку по обе стороны Кавказского хребта!.. Хотя нет… он был там… среди раненых…»

Продолжая ласково приговаривать, Галя приступила к перевязке. Руки ее ловко и уверенно сновали с бинтом вокруг головы ротного.

— Я вам больше не нужен? — спросил Бальян, намереваясь догнать майора Столярова и начинжа.

— Нет, — Галя смерила его недолгим доброжелательно-насмешливым взглядом. Почему она так смотрит на него? Кажется, он догадывается… Скорее всего, из-за маленького роста или обильных прыщей на лице, о которых он в суматохе позабыл? А может быть, из-за комичной в глазах большинства тяги к писательству, о которой сболтнул Гале погибший Волынский?

Галя продолжала:

— До медпункта мы дойдем своими ножками? Правда, лейтенант?

— Во-первых, я никуда идти не собираюсь, — сердито ответил командир роты автоматчиков. — А во-вторых, если можно, кончайте быстрей перевязку!

— Во-первых, не вертитесь! — в тон ему заметила она, поджав тонкие губы. —А во-вторых, а во-вторых грубость никого не украшает!

«Язычок у нее, оказывается, подвешен неплохо, — отметил Бальян. —Интересно, что он ей на это ответит?»

— Простите, — помедлив, сказал Панкратов.

— Давно бы так, —одобрила она и добавила, скользнув загадочным взглядом по Бальяну: —А вообще у вас есть, с кого брать пример!

В ответ Панкратов лишь поморщился от боли.

— С кого? — вместо него с вызовом спросил, заливаясь краской, Бальян. На мгновение ему стало не по себе: а вдруг она имела в виду его, Бальяна?

— С вашего майора! Он очень воспитанный человек!— ответно зардевшись, произнесла она и, чтобы как-то объяснить свое смущение, договорила: — Я помню его еще с Прохоровки… Он тогда был тяжело ранен…

«Так вот кто у нее на уме, — с облегчением прозрел Бальян. — А он, похоже, и не подозревает!»

— Ну, все! — сказала она, завязывая концы бинта.

Панкратов встал, и его тут же повело в сторону. Он едва успел ухватиться рукой за Бальяна.

— Это от потери крови, — проговорила Галя, решительно закидывая себе на шею руку раненого.

— Я сам, — заупрямился тот.

— Смелее опирайтесь… Не бойтесь, не укушу! — сказала она, посмеиваясь.

— Давайте помогу! — предложил Бальян.

— Еще чего! — сердито уклонился Панкратов.

Бальян оставил их и заторопился к бредущим вдалеке майору Столярову и начинжу…

Когда он проходил мимо того места, где совсем недавно аккуратно, радуя глаз, стояли противотанковые орудия, а теперь валялась груда сломанного, покореженного, вдавленного в землю железа, он снова с неспокойной совестью подумал о Владике. И уже не мог оторвать напряженно-ищущего взгляда от того, что осталось от огневой артиллеристов: многократно перепаханных и сровненных с землей брустверов, обвалившихся ровиков и окопов, разбитых и раздавленных снарядных ящиков, сплющенных гильз… То там, то здесь виднелись скрюченные и раскинувшиеся тела иптаповцев… Тут же болотными кочками возвышались трупы панцергренадеров, скошенных автоматными и пулеметными очередями при отражении последней атаки. И хотя убитых немцев было больше, взгляд почти не задерживался на них. Его, как магнитом, притягивала каждая серая шинель, каждый зеленоватый ватник. То, что один из застывших серых бугорков — Владик, которому, если бы не он, Бальян, еще жить бы да жить, уже ничем нельзя было поправить.

И вдруг Бальян вздрогнул: он увидел, как торчащий из-за орудия сапог переменил положение. Чей это сапог, русский или немецкий, с такого расстояния установить было невозможно. Мало что прояснил и бинокль — опрокинутый помятый щит загораживал человека почти всего. Выглядывали лишь ноги, точнее, одна нога, полузасыпанная землей. Судя по тому, что раненый лежал рядом с орудием, скорее всего это был кто-то из артиллерийского расчета. А вдруг Владик? Раненый, но живой?

Бальян метнулся назад к Гале, чтобы позвать ее к раненому, но тут его взяло сомнение: а что если это не Владик, а немец? К тому же фанатик, ослепленный ненавистью? Сколько уже таких, бешеных, готовых на все ради короткого торжества, повидали они за войну! Что ему стоит выстрелить в нее или всадить нож? Просто так, чтобы облегчить свою черную фашистскую душу!

Нет, надо посмотреть вначале самому…

Бальян вылез из траншеи и, обогнув все еще чадивший, догоравший танк, побежал по неровному, вдоль и поперек изрезанному, зияющему грязными проталинами снежному полю. Только сейчас он в полную меру мог постичь, какими опасными и яростными были атаки противника. Все вокруг было усеяно трупами гитлеровцев. Сколько их тут положили — наверно, не один взвод. А танки, а самоходки, а бронетранспортеры! Целое кладбище разбитой и сожженной вражеской техники! Напиши он потом об этом, первый же усомнится редактор. Скажет: не многовато ли, не приписано ли ради пущего эффекта? И словечко приведет, как уже было не раз, соответствующее: «кузьмакрючковщина»! И опять придется объяснять ему простую истину: что не под силу одним, то под силу другим. Майор Столяров и его разведчики— это лучшие из лучших: прежде чем оказаться здесь, на заодерском плацдарме, они побывали и под Курском, и на Днепре и на Висле, а некоторые из них даже под Москвой и Сталинградом, как например, сам начальник разведки, уже тогда представленный к Герою, но не получивший этого звания только потому, что наградной лист был где-то утерян. Чему же тут удивляться: воюя с сильным противником, они и сами научились воевать!..

Их было чуть больше двухсот, когда они ступили на лед. До левого берега добралось всего сто восемьдесят. После обеих атак осталось семьдесят три человека! И ведь выстояли, не дрогнули!

Владик действительно лежал возле орудия, только по эту сторону. Неглубокий окоп, куда он, по всей вероятности, свалился уже мертвый или тяжелораненый, словно был вырыт по его мерке. Обескровленное, ставшее совершенно алебастровым лицо одной щекой покоилось на земле, а другой открывало себя людям как будто для скорейшего опознания. Полуприкрытый мертвый глаз вглядывался во что-то свое, необратимо далекое. А может быть, в его голове еще не до конца погас и продолжал звучать, продираясь сквозь небытие, заключительный аккорд вагнеровской оперы?

Бальян опустился на колени и склонился над последним изголовьем Владика. Смерть была неприкрыта и рельефна. «Вот оно — дело рук твоих», — превозмогая неожиданное нервное удушье, подумал он.

Бальян встал и пошел назад, к траншее. О раненом, чья нога выглядывала из-за опрокинутого щита орудия, он вспомнил, когда был уже у самого бруствера. Пришлось повернуть обратно.

Навстречу ему, согнувшись в три погибели под тяжестью трофейных ранцев, шагал помкомвзвода.

— Куды пийшлы? Зараз снидаты будемо! Яки харчи нимци для нас припаслы! Чого тилькы нэма! — радостно и словоохотливо сообщил Гайдеко.

— Я сейчас! Там раненый!

— Добре дило…

И, обойдя с разных сторон труп молоденького немецкого автоматчика с открытым большим лбом, помеченным пулевым отверстием, они разминулись…

Трудно сказать, как это получилось, но опять ноги сами привели Бальяна к окопчику, в котором все также, приоткрыв мертвый глаз, лежал Владик. Чувство какого-то безотчетного холодящего страха охватило Бальяна, и он отскочил в сторону, словно перед ним вдруг разверзлась пропасть. И снова по сердцу резанула тоскливая мысль: не сведи их тогда дорога, не согласись Владик подвезти его на своем драндулете, не лежать бы ему в этом окопчике… Но только подумал, как подоспела в новая мысль, представлявшая уже все в ином свете: «А другие как? Майор Столяров, начинж, Панкратов, Дмитриев, которые, отбирая людей для рейда, тем самым также брали на себя ответственность за их судьбу? И ответственность не только перед командованием, но и перед своей совестью? И неужели они тоже клянут себя за каждого погибшего бойца, на которого пал их выбор? Нет, так нельзя было бы ни жить, ни воевать. Если кто и повинен в смерти людей, то только война — проклятая и жестокая…» А тут уже и новое сомнение: «Легче всего валить на войну, надеясь, что она все спишет. А она возьмет и не спишет, что тогда?»

11

И тут снова — в третий раз! — подал голос лес. Умолкнувшая было подкова стала исподволь наполняться гулом множества танковых двигателей. Казалось, вибрировало все: и многокилометровое лесное полукружие, и серое, с низкими хмурыми тучами небо, и все еще стелившийся по полю дым…

С подбитой «пантеры», застывшей неподалеку от орудий, спрыгнул Миша Дмитриев. Взял с брони и вскинул на плечо танковый пулемет. Другой рукой снял с танка металлическую коробку с патронами.

Из-за другой машины вышли тяжело нагруженные трофейным оружием Есаул и Гаррик Семенов.

Все трое направились к траншее.

— Вы куда? — крикнул Бальяну Миша Дмитриев.— Слышите? Сейчас начнется!

— Там, за орудием — раненый!

— А! — Бросив взгляд на раздавленную пушку, командир взвода разведки равнодушно сообщил: — Да это фриц!

— Фриц? — удивился Бальян.

— Ну да, фриц! — подтвердил, не останавливаясь, Дмитриев.

Бальян перебежал на ту сторону. Там и вправду лежал раненый немец — унтер-офицер со скуластым, неарийским лицом. Вся грудь его была залита быстро подсыхающей кровью, и он тяжело дышал, время от роняя изо рта багровые сгустки. В широко открытых горячечных глазах стоял немой ужас. По-видимому немец забрался сюда, за щит, уже будучи раненным. То ли прятался от противника, не прекращавшего огонь из траншеи, то ли укрывался от своих, которые отходя и отстреливаясь, не очень-то разбирали, куда бьют.

Он был обречен, потому что никому не было до него дела. Самое большее, на что он мог рассчитывать, это то, что ему дадут спокойно умереть своей смертью. Но если за короткое время, что осталось до новой атаки, он не сыграет в ящик сам, его непременно достанет какой-нибудь осколок или пуля. Схватка, судя по катившему отовсюду грохоту, предстояла жестокая, несмотря на ужасающее неравенство сил.

И вдруг этот равномерный грохот стал как бы раздваиваться, расплетаться. Уже явственно различались два протяжных низко вибрирующих гула. Один был погромче и погуще, другой много слабее и тоньше. Первый слышался ближе и был, несомненно, предвестником очередной атаки. Второй шум катил где-то слева и стремительно набирал силу. Поначалу Бальян решил, что гитлеровцы собираются повторить свой недавний маневр—ударить одновременно с фронта и флангов, а затем, если обстоятельства позволят, обойти плацдарм с тыла. Впрочем, для того чтобы покончить с горсткой гвардейцев, немцам незачем прибегать к такому сложному маневру!

Предоставив раненого немца самому себе, Бальян поспешил к траншее. И тут своим обострившимся слухом он уловил какую-то новую и странную несообразность. Отпочковавшийся от основного, по-прежнему идущего со стороны леса гула, второй гул как бы переместился еще левее. Впечатление было такое, что он не только приблизился к реке, но и перекинулся на восточный берег. А не эхо ли это? Тем более что многие звуки, разносившиеся по ту и другую стороны, как будто вторили друг другу…

Многие, но не все…

На правом берегу вроде бы тоже стучали гусеницы…

И где-то у шлюза все еще гремели редкие орудийные выстрелы, стучали пулеметы…

Бальян прильнул к биноклю. Тридцатьчетверка, что стояла справа, уже догорала — дым, недавно высоко поднимавшийся над ней клубами, теперь оседал и свертывался.

Вся насыпь была окутана сизым слоистым дымом, который не столько тянулся в небо, сколько стелился по реке…

Неожиданно Бальян в сером мареве увидел нсбольшую группку бойцов, бредущих по ледовому полю к этому берегу. Некоторые из них были в ватниках и шинелях, некоторые в темных комбинезонах. Впереди, оглядываясь и говоря что-то своим спутникам, шагал старший лейтенант Булавин. Его было легко узнать по повязке, наискосок пересекавшей лицо. «Значит, он и кое-кто из танкистов успели выскочить из танка!» —порадовался Бальян. Шли бойцы, согнувшись под тяжестью пулеметов, противотанковых ружей, боеприпасов. «Идут нам на помощь,—догадался Бальян. —Но пока они доберутся, немцы начнут атаку, и их первыми же расколошматят на льду… Господи, ну прибавьте же шагу!.. Ну быстрее!.. Ну быстрее!.. Хотя сомнительно, чтобы эти шесть… нет, семь… нет, девять человек, пусть даже вооруженных двумя пулеметами и двумя противотанковыми ружьями, помогут нам удержать плацдарм… Что могут сделать две бронебойки, пять пулеметов и две тридцатьчетверки против нескольких десятков танков?»

Бальян опустил бинокль и быстро съехал на спине, задирая тяжелые полы шинели, в траншею.

Метрах в двух от него Андрюша Гаецкий, уложив фаустпатрон на бруствер, так и этак примерялся к будущему выстрелу. Все-таки починил, молодец!

— Где майор? —спросил Бальян.

— Там, на КП, — ответил разведчик и вдруг возмущенно заговорил: — Товарищ гвардии лейтенант, вы знаете, что эта сволочь натворила?

— Кто? Какая сволочь? — недоуменно переспросил Бальян.

— Да Глотов! Кто же еще?

— Нет, ничего не знаю.

— Ну и гад, каких свет не видел!.. Подбивал Гошку Усова убить пленного. Пусть закаляется, мол. Вот сволочь! А у того, хотя и ветер в голове, в самую последнюю минуту рука дрогнула. Тогда Степка сам…

— А майор? Неужели он спустит такое?

— Мы всем взводом… кто в живых остался… потребовали, чтобы он отозвал наградной лист на Глотова, а вместо Степки представил к Герою или Гудима, или Гаяза, или Наследничка… Гаяз один в рукопашной восемь фрицев уничтожил…

— А майор что?

— Насчет Наследничка и других обещал подумать… А насчет Глотова, говорит, сомнительно чтобы у нас что-нибудь вышло: сам командующий приказал. Это, говорит, вам не Одер форсировать, не плацдарм удерживать… Но —попробуем! В конце концов где сядем, там и слезем… Вот только дожить надо, — и Гаецкий перевел взгляд на гремящую подкову леса.

— Это майор сказал, что еще дожить надо?

— Нет, я… Майор, наоборот, подбадривает дух поднимает. Он и не в таких переделках побывал… Вот так и живем: уж рельсы кончились, а станции все нет.

— Как? Как? —удивленно переспросил Бальян

— Уж рельсы кончились, а станции все нет, —повторил Гаецкий. — Есть такое выражение…

12

Неприятельские танки должны были появиться с секунды на секунду. И они появились. Но не так, как в первый раз —«клином», и не так, как во второй раз — «шахматным порядком», а просто посыпались из леса как придется, вперемежку — танки, самоходки, бронетранспортеры. Как будто кто невидимый потряхивал над плацдармом огромным гремящим ситом.

Бальян стал считать вражеские машины: три… пять… семь… десять… пятнадцать… Потом сбился и снова принялся загибать пальцы…

«Это конец, — у Бальяна перехватило дыхание.— Раздавят, как мух!»

И, понимая, что теперь уж их ничто не спасет, даже чудо, на которое он до последней минуты еще надеялся, он собрался молча и безропотно подчиниться общей участи.

Но тем не менее встретить свою беду — смерть или тяжелое ранение — он решил рядом с майором Столяровым и его разведчиками. И не только потому, что с ними не так было страшно, но еще и потому, что там, возле них, оставался хоть какой-то шанс уцелеть.

Поэтому когда Бальян припустил к командному пункту, он больше всего боялся, что немцы откроют огонь прежде, чем он добежит.

Но он домчался раньше.

Держась здоровой рукой за стенку траншеи, командир отряда отдавал последние приказания перед боем:

— Командиры взводов, передайте людям: на время обстрела укрыться в блиндажах и нишах… Пока танки не подойдут вплотную, не высовываться… Встретим их здесь…

— Больно много их, товарищ гвардии майор, — заметил Дмитриев.

— Не больше, чем в ту атаку, —ответил начальник разведки. — По местам!

Из отвилка, где стоял телефонный аппарат, вывалился, сильно прихрамывая, бригадный инженер.

— Ну как, есть связь?— спросил майор Столяров.

— Черта с два! — ругнулся начинж. — Все, кто на том берегу, наверно, уже давно дали тягу! Кому охота погибать в последние дни войны?

— А может быть, все-таки порыв на линии? — высказал предположение командир отряда, как всегда противник скоропалительных выводов.

— Вон смотри! — начинж поднял бинокль. — Пацан уже почти до того берега дошел!.. Да и в трубке —можешь послушать — шебаршит, как в мышатнике!

Значит, майор Столяров отправил Гошку Усова на ту сторону, подальше от большей опасности. А заодно приказал установить причину очередного затянувшегося молчания правого берега.

— Сейчас начнет! — сказал командир отряда.

В траншеях умолкли разговоры, нависла глухая и напряженная тишина, которую не мог нарушить даже приближавшийся грохот бронированных машин.

Вражеские танки, самоходки и бронетранспортеры, упрямо катившие полукругом, судя по всему, собирались охватить плацдарм сразу с обоих флангов — взять в клещи.

Влажный морозный воздух все сильнее и резче дрожал от рева двигателей и стукотни гусениц.

И вдруг ухо бригадного инженера уловило легкий зуммер.

Несмотря на сильную боль в ноге, он в одно мгновение очутился у аппарата.

— Ну что? — спросил его майор Столяров, когда тот снова показался из своего отвилка.

— Немцы, кажется, начали отход от шлюза. Потери противника шесть танков, наши — два. Три «пантеры» сожгли «фаустами» автоматчики Лури. Сам Лури погиб…

«Вот и Лури нет, — просто подумал Бальян. — А Панкратов все оберегал его. Хотел, чтобы он остался жить. Один из всей семьи…»

Майор Столяров не успел ответить на сообщение начинжа. В этот момент, подавая сигнал к стрельбе, ухнула одна из танковых пушек. Снаряд разорвался раньше, чем Бальян сориентировался. Сверху посыпались комья земли, осколки льда и снежная пыль, перемешанная с песком.

Теперь на плацдарм обрушили огонь все танковые и самоходные орудия. В один сплошной, густо спекшийся и многозвучный грохот слились выстрелы пушек и разрывы снарядов, завывание моторов и лязганье гусениц, лихорадочная дробь танковых пулеметов и оглушительно-неслышный стук сердец. Стереть в порошок, выжечь каленым железом оставшихся защитников плацдарма — такую задачу, очевидно, поставило перед своими танкистами немецкое командование. По их расчетам, третья атака, видимо, должна была быть решающей.

Земля вместе с тем, что валялось на ней —от ящиков из-под снарядов до человеческих трупов, взметалась в небо и переносилась с места на место. Обрушивались и заваливались траншеи, и в совершенно ошалевшей голове Бальяна не укладывалось, как можно уцелеть и выжить в этом кромешном аду. Но опять, как и в те атаки, судьба оберегала его, хотя снаряды рвались где-то рядом. Страшно подумать, что было бы с ним и другими, если бы не эти чудо-траншеи, вырытые противником по всем правилам инженерного искусства.

Атака только началась, а вражеские танки уже были на половине пути к траншеям…

И расстояние продолжало неотвратимо и быстро сокращаться… Километр… Восемьсот метров… Семьсот… Шестьсот… Одни десяток метров за другим перемалывались когортой бронированных чудовищ…

— «Фаусты» и гранаты — к бою! — скомандовал майор Столяров.

И тотчас же в нескольких местах эту команду подхватили чуть слышные в общем грохоте голоса офицеров.

Командир отряда обернулся и увидел Бальяна.

— Ну что, Гера, не жалеешь, что пошел с нами?— с добродушной усмешкой осведомился он.

— Нет, — с трудом выговорил Бальян.

Что он еще мог ответить?

— Тогда на, хлебни! — майор Столяров протянул ему трофейную фляжку, в которой тяжело перекатывалась какая-то жидкость.

— Что это?

— Ямайский ром. Любимый напиток пиратов. Гайдеко откуда-то притащил…

Бальян отвинтил крышку и, обжигая себе рот и горло, сделал три глубоких глотка. Тепло мгновенно растеклось по телу…

Больше пить он не стал. Вернул фляжку.

— Ну как?

— Сильна! — только и ответил Бальян, остужая рот холодным воздухом.

— Глотни еще, — предложил командир отряда.

— Не надо, а то окосею, —сказал Бальян, шарахаясь от близкого осколка…

— Сейчас можно…

— Товарищ гвардии майор! — запыхавшись, подбежал Гаррик Семенов. — Вас Мишка зовет!

— Что там стряслось?

— Тонечка тяжело ранен. Хочет проститься.

— Сев! —бросил командир отряда начинжу. — Побудь за меня!

— Иди! — ответил тот.

Сопровождаемый Гарриком Семеновым, майор Столяров скрылся за поворотом…

«Вот и Тонечки не стало», — обреченно подумал Бальян.

И вдруг где-то позади дробно и резко застучало противотанковое ружье.

Бальян обернулся на звук и увидел, что огонь вели двое бойцов, укрывшиеся за подбитым у самого берега вражеским танком. Вторая пара бронебойщиков, взгромоздив на плечи пэтээр, бежала сломя голову к другой «пантере». К той самой, которую почти голыми руками уничтожил Наследничек, Туда же устремился и старший лейтенант Булавин. Придерживая рукой болтавшуюся планшетку, он легко перепрыгивал через воронки и окопы. Куда подевались остальные танкисты, которые до этого были с ним, Бальян не успел разглядеть. Сильный, невероятно сильный удар по голове — впечатление было такое, будто его огрели доской плашмя по темени, — опрокинул Бальяна на дно траншеи, и он, теряя сознание, почему-то озадаченно думал не о том, о чем должен был думать — о безносой, возможно добравшейся и до него, — а о том, откуда взялась эта толстенная доска? Мысль о смерти, о ранении так и не пришла Бальяну в голову…

Первое, что он увидел, когда очнулся, были руки — маленькие и грязные. Они возились перед самыми его глазами, яростно раздирая плотную вощаную обертку перевязочного пакета. Потом к нему близко-близко придвинулось бескровное девичье лицо, отдаленно похожее на Галино. Сперва он даже подумал, что это, может буть, и не Галя, а какая-то другая девушка, только слегка напоминавшая ее. То ли сказались переживания дня, то ли он впервые смотрел на Галино лицо снизу…

— Что со мной? —с усилием выговорил Бальян.

— Ничего, миленький, ничего, —и то, что она, бинтуя ему голову, не отвечала на вопрос, а только успокаивала, имело, как он догадывался, единственную цель—не лишать раненого, а в данном случае его, Бальяна, последней надежды.

— Что там? — спросил он, и его какой-то не свой очень слабый и сухой голос, к тому же заглушаемый непрекращавшейся стрельбой и разрывами, ревом двигателей и лязгом гусениц, таял где-то у самых губ.

Да и Гале уже было не до него. Наскоро закончив перевязку, она, не сходя с места, а только повернувшись на коленях в противоположную сторону, принялась оказывать помощь другому раненому. Кто это был, Бальян не видел и не мог видеть, потому что девушка загораживала его собой. Выглядывала лишь пола офицерской шинели и вытянутая нога в хромовом сапоге… Нет, не майор Столяров. Тот был в белом маскхалате разведчика… Тогда или бригадный инженер, или Панкратов: перед тем как разорвался снаряд, они были где-то рядом…

А вот и командир отряда. Пригнувшись, он пробирался по траншее, держась за Мишу Дмитриева, прижимавшего к груди противотанковую гранату. Другой рукой, забинтованной и вскинутой над головой, майор как бы останавливал неудержимо надвигавшийся грохот.

Гремело почти у самого бруствера. Столяров отпустил Мишино плечо и теперь беспомощно озирался, не зная, на что опереться.

К нему метнулась Галя. Ее шинель подмерзшей полой больно хлестнула Бальяна по лицу. Тот на мгновение зажмурился, но когда снова открыл глаза, то увидел перед собой сидевшего в неподвижной позе бригадного инженера. Голова капитана Федотова съехала набок и безучастно

взирала вслед удалявшейся девушке прямым мертвым взглядом. По-видимому, начинж умер во время перевязки, потому что Галя даже не стала кончать ее.

«Следующий — я», обреченно подумал Бальян, пытаясь из последних сил приподняться и отползти в сторону от многотонной громады, готовой вот-вот обрушиться на траншею…

Он в ужасе закрыл глаза, когда над майором Столяровым, медленно оседавшим на землю, и обхватившей его обеими руками Галей разом провисли, вращаясь, огромные гусеницы. И опять, как в тот раз, стали оседать и расползаться стенки траншеи, заваливая Бальяна. Откуда только брались у него силы, чтобы разгрести над собой землю! И хотя с каждым отвоеванным таким путем глотком воздуха грудь забивало едким и тошнотворным запахом выхлопных газов, Бальян продолжал судорожно заглатывать его вместе с песком и снежной пылью.

Сейчас, как никогда раньше, он понимал, что жизнь его состоит из отдельных крохотных секунд, и он боролся за них с ожесточением и упорством, которые, казалось, уже были им полностью исчерпаны.

Когда чудовищной силы взрыв на какое-то время оглушил и ослепил Бальяна, он задним числом с мучительной ясностью осознал, что пока «пантера» кружилась на месте, пытаясь раз и навсегда покончить с людьми, находившимися в траншее, Миша Дмитриев как-то изловчился и подорвал ее гранатами. Танк горел совсем рядом, потому что выбиравшегося из обвала Бальяна то и дело обдавало плотным и густым жаром…

А земля уже содрогалась от новых взрывов — видимо, по обе стороны от КП еще продолжали единоборство с танками оставшиеся в живых бойцы…

И по-прежнему резко стучали, словно вколачивая во что-то огромные гвозди, обе бронебойки.

И часто ухало неизвестно оттуда взявшееся у самого берега танковое орудие. Неужели немецкие танки уже обошли плацдарм с тыла? Впрочем, они могли пройти через всю их жидкую оборону и прямым кратчайшим путем — с фронта…

Бальян с трудом приподнял голову: где-то поблизости должны были быть майор Столяров, Галя, Миша Дмитриев, Костя Панкратов, начинж.

Снова откуда-то вернулся отвратительный запах горелого мяса…

Бальян медленно, преодолевая тошноту и головокруженне, пополз по траншее…

Не то справа, не то слева, не поймешь где, короткими очередями размеренно отрыгивались автоматы. Бальяна охватил леденящий ужас. Неужели это пристреливают раненых ворвавшиеся в траншею панцергренадеры? Переходят из одной в другую и добивают?

Нет, живым он им не дастся!

Обдирая руку в кровь о мерзлую землю, Бальян вытащил из кармана шинели лимонку, так и не использованную в бою. Были еще две, но он не помнил, куда из дел.

Непослушными ватными пальцами достал и вставил запал, зубами отогнул усики предохранительной чеки.

Теперь пусть сунутся!

Но встретит он их не здесь, на открытом месте, чтоб они с первой очереди оборвали все его короткие планы, а из укрытия, откуда он —уже после лимонки — откроет по ним огонь из пистолета, из которого он, откровенно говоря, еще ни разу не стрелял в человека…

Бальян собрал последние силы и, волоча непокорное тело, пополз к ближайшему отвилку.

И тут чуть ли не на голову ему свалился Наследничек. Его тяжелые сапоги с натянутыми на них белыми штанинами на резинках совершили немыслимый пируэт, чтобы не задеть, не зашибить Бальяна, который от неожиданности едва не выдернул чеку.

— Гера, живой? Живой, лейтенант? — радостно восклицал разведчик, наклонившись над раненым.

— Живой, — еле слышно проговорил в ответ Бальян, до слез обрадованный появлением Наследничка. — А я думал, что они ходят всюду и приканчивают раненых…

Но тот последние слова, наверно, даже не расслышал.

— Горят, сволочи!.. Думали голыми руками взять!.. А хо-хо не хо-хо! — размахивая автоматом, кричал в гущу боя Наследничек. — А старший лейтенант этот… без глаза, из моей коробки уже четыре танка подбил!

Как ни трудно было Бальяну, контуженому и раненному в голову, собраться с мыслями, но до него все-таки дошло, что своей коробкой Наследничек, вероятно, назвал танк, в котором он сперва ослепил, а потом уничтожил экипаж. А теперь туда, как можно понять, забрался со своими ребятами Серега Булавин и, подпустив немецкие танки поближе, в упор открыл по ним огонь.

— Почему без глаза? — запоздало недоумевая, спросил Бальян.

— А ему его еще в госпитале удалили! — орал Наследничек.— Думали демобилизовать, а он возьми и сбеги в бригаду!.. Такого чудика еще поискать надо!..

Не стоя ни секунды секунды на месте, Наследничек кричал что-то ещё: о бывшем летчике Плотникове, который также чем-то отличился, о себе, о лейтенанте Нилине, о Есауле, о Мише Дмитриеве, но Бальян уже не мог разобрать ни слова. Его подхватила и понесла, раскручивая вокруг себя, огромная, все убыстряющаяся карусель. Цепляясь за стенки траншеи, он пытался остановить это неотступно-беспощадное движение. Наконец Бальяпа сильно вырвало, и он в третий раз потерял сознание…

Очнулся он под нарастающий грохот боя. Похоже было, что в артиллерийскую дуэль вступали все новые и новые орудия. Ухо различило и завывание танковых моторов, и стукотню гусениц, и уханье далеких и близких пушек, и пронзительно-короткий шорох снарядов, и громыхание разрывов… И все это надвигалось стеной и, казалось, набирало новую, несокрушимую и размашистую силу…

— Что там? — простонал Бальян, думая, что Наследничек по-прежнему где-то рядом. — Что там?

И, видя перед собой затуманенным взором все того же Наследничка, упрямо требовал ответа:

— Что там?.. Что там?

И тут прямо в барабанные перепонки ударило то, что раскидало все звуки боя. Захлебываясь от радости, кто-то кричал пронзительным голосом:

— Наши!.. Наши!..

И эта весть — до предела желанная и волнующая — покатилась по плацдарму, подхватываемая слабыми голосами. Не задерживаясь нигде, летела она над убитыми и ранеными, контужеными и умирающими и, пройдя весь путь, снова поворачивала назад, поднимая на ноги даже тех, в ком едва теплилась жизнь.

И видели оставшиеся в живых, как одна за другой, вытягиваясь в прямую и длинную линию, въезжали на насыпь и открывали огонь по отползавшим к лесу танкам противника родные тридцатьчетверки. И как ожило у того берега и зарябило множеством фигурок в серых шинелях белое поле реки. И как все новые и новые бойцы сбегали на лед и присоединялись к катившей на эту сторону человеческой лавине…

А с низкого, но уже во многих местах рваного, с ясными промоинами неба заходили на бомбежку вражеских танков неизвестно откуда вынырнувшие «горбатенькие» — штурмовики, и их реактивные снаряды метко поражали одну цель за другой…

И били прямой наводкой по скоплению неприятельской техники самоходные установки. Как спички, вспыхивали «пантеры» и «тигры», пораженные снарядами стомиллиметровых орудий.

Близилось и крепчало солдатское «ур-ра-а!».

Из черновика донесения гвардии лейтенанта Лыткина командиру бригады

«…Ввиду создавшегося положения я принял на себя командование передовым отрядом… Несмотря на значительное превосходство в силах, противнику не удалось сколько-нибудь потеснить нас в районе шлюза и на западном берегу реки Одер… Обе боевые задачи, поставленные перед нами командованием, выполнены успешно… Отряд понес большие потери… Только из числа офицеров смертью храбрых пали: начальник инженерной службы бригады гв. к-н Федотов, инструктор политотдела гв. ст. л-т Кузнецов, гв. л-ты Дмитриев, Гулай, Баженов, Нилин, Лури, Волынский, гв. старшина Петухов (командир саперного взвода). Тяжело ранены зам. нач. штаба бригады по разведке гв. майор Столяров, гв. ст. л-т Булавин, гв. л-ты Панкратов, Плотников, Гогичейшвили (из иптада), сотрудник корпусной газеты «Знамя победы» гв. л-т Бальян… Ходатайствую о награждении указанных товарищей высокими правительственными наградами.

Особо прошу отметить мужество и героизм наших заслуженных разведчиков: гв. серж. Глотова, гв. ст. серж. Алексеева, гв. ст. серж. Валиева (посмертно), гв. мл. серж. Гаецкого, гв. ст. серж. Гудима (посмертно), гв. ефр. Тураева (посмертно), гв. мл. серж. Коноваленко (посмертно), гв. ефр. Абдуллаева (посмертно), гв. ефрейтора Кухарика (посмертно) и гв. рядового Рожкова (из автоматчиков)…

Подсчеты потерь — наших и немецких, а также захваченных трофеев и пленных продолжаются… Списки представляемых к награждению орденами и медалями будут дополнены, уточнены и согласованы с Вами и политотделом бригады.

Гвардии лейтенант Лыткин».

Яков Липкович

Послесловие

Всего два раза после воины я встречался с Кириллом Коноплицким, который стал прототипом героя этой повести — майора Александра Столярова. Впрочем, второй раз вряд ли можно было назвать встречей. Вызванный короткой, всего в пять слов, телеграммой, я застал его уже отмучившимся, с бледно-восковым, сильно изменившимся но все-таки узнаваемым лицом, с покорно сложенными на груди руками, в парадном, хорошо отутюженном мундире цвета морской волны. Здесь же, в двух шагах, у стены стояла крышка гроба с прибитой к ней маленькими, незаметными гвоздиками офицерской фуражкой, обильно, от козырька до околыша, украшенной золотой фурнитурой. А напротив, на многочисленных малиновых подушечках, уложенных в несколько рядов на столе, тускло поблескивали его ордена и медали. Некоторые из них я помнил еще с фронта. «Красное Знамя» с отбитой на уголке эмалью. «Отечественную войну» с вмятиной в середине от немецкой пули. Рядом убивалась, причитая о том, какой он был добрый и честный, его жена, которую я когда-то знал молоденькой девушкой в хорошо подогнанной военной форме, в пилотке, кокетливо надвинутой на изломанную бровь, в сапожках, ладно пошитых по легкой и веселой ноге. Многие, в том числе и я, вздыхали по ней, а она томилась по нему… Не сразу обрели они друг друга, но когда обрели, то уже никто и ничто не могло их разлучить. До третьего дня, когда разбуженная во время ночного дежурства медсестра зашла в палату и увидела, что он впал в шок и умер.

Стоя у гроба, я вспоминал нашу последнюю, то есть предпоследнюю встречу, когда он в ударе рассказывал мне — не без задней мысли — одну фронтовую историю за другой. Память у него была цепкая, тренированная. В отличие от меня, он помнил все, даже то, что происходило не с ним, а со мной. Если бы у него было желание писать, сколько интересных историй, мыслей, наблюдений поведал бы он людям.

Военная косточка, кадровый военный, он не представлял свою жизнь вне армии. Быть бы ему генералом, но судьба распорядилась иначе. Ушел на гражданку подполковником. Но, даже выйдя в отставку, он видел для себя немалое утешение в том, чтобы разыскивать и находить старых фронтовых друзей.

Нашел он и меня…

Однако об этом я хотел бы рассказать несколько подробнее. В 1974 году вышла моя книга под названием «Забытая дорога». И вдруг через три месяца после того, как она появилась в продаже, я получил письмо из Калинина. Первая мысль была: читательское письмо. Незнакомый почерк. Неразборчиво написанная фамилия. Да и калининский адрес мне ничего не говорил. Но едва я вскрыл конверт и прочел первые строки: «Дорогоой мой фронтовой друг! Ты не представляешь себе, как радостно находить товарищей по фронту. Снова все восстанавливается в памяти — и тяжелое, и светлое…», а в конце письма увидел подпись —его подпись, —у меня волнения перехватило дыхание. Через несколько дней я был в Калинине. Меня встретил он. Постаревший, но в то же время не растерявший себя, прежнего. Тот же взгляд серых глаз — открытый и внимательный. Та же улыбка — вопросительная и живая. Та же походка —быстрая и уверенная…

Я глядел на героя своей юности, а память с необыкновенной легкостью разматывала давнее прошлое. Я припоминал каждый его жест, каждое его слово, каждый его взгляд. Нет, я по-прежнему не мог похвалиться своей памятью. Провалов в ней столько, что даже анкету я не в состоянии заполнить, не заглядывая в документы. Да и вообще время основательно поработало в моей голове, гася одно за другим разные воспоминания. Но о нем я помнил все. Возможно, причиной такого выборочного запоминания было просто мальчишеское обожание. Чего теперь скрывать: когда на фронте он обращался ко мне, я чувствовал себя самым счастливым человеком на свете. Словно орден получал из его рук…

Все Ноябрьские праздники я провел у него. То и дело почтальон приносил поздравительные телеграммы. Приходили гости: товарищи по работе, знакомые, родственники. Я видел, что, как и тридцать лет назад, моего друга окружала атмосфера всеобщей влюбленности.

И так было всегда. Нескончаема череда людей, полюбивших Кирилла Коноплицкого за редкое мужество и благородство. Через всю его жизнь протянулась цепочка крепчайших человеческих привязанностей. От лопоухих мальчишек, ходивших за ним по пятам в далекие двадцатые годы, до членов его первого гвардейского танкового экипажа — Белинского, Мамонова, Пиляя н Черевача, безраздельно доверявших ему в бою и после боя… От политрука роты, тульского рабочего Федора Ивановича Люлина, который в тревоге за него во время одной из танковых атак выскочил из укрытия и пошел пешком за его тридцатьчетверкой, до лейтенанта Удовиченко, прикрывшего его своей грудью и погибшего этой, самой прекрасной из солдатских смертей… От бригадных медчиков, которые шли за ним в огонь и воду, до славного нашего Бати — комбрига, любившего его, как родного сына…От многочисленных журналистов, писавших о нем восторженные очерки и искавших все новых и новых встреч с ним, до соседей по дому, из которого его везли с небольшим, не внушающим тревоги воспалением легких и куда он уже больше не вернулся.

Да что говорить о других, когда я, повидавший за свои шестьдесят лет несчетное множество людей, одно из первых мест в своем сердце издавна отвел ему и ни разу не пожалел об этом…

И вот теперь меня не покидает чувство вины перед ним. Он очень хотел, чтобы я написал книгу… нет, не о нем («Обо мне писать не надо», — твердил он), а о тех ребятах — танкистах и разведчиках, с которыми шел в бой. В ту — первую — нашу встречу он поведал немало. Но еще больше не успел: отложив продолжение беседы до следующей встречи, ни я, ни он не знали, что судьба уже распорядилась иначе и что больше мы никогда не увидимся. Словом, с его смертью я как автор будущего произведения был поставлен в затруднительное положение и, чтобы сдержать слово и написать повесть, вынужден был кое-что домыслить и вообразить. Поэтому, чтобы избежать справедливых нареканий, я дал своим героям другие имена. Произвольно изменил я и названия населенных пунктов. Короче говоря, написал художественное произведение, которое не претендует и не может претендовать на документальную точность…

И последнее: многие, очень многие помогали мне писать эту книгу. Помогали своими советами, пожеланиями, замечаниями. Всем, кто верил в нее, кто хотел, чтобы она стала лучше, и в первую очередь моим однополчанам — сердечная благодарность!