Ежи Эйнхорн — польский еврей, родился в Ченстохове в 1925 году, после прихода нацистов попал в трудовой лагерь при заводе Хасаг в Ченстохове, что позволило ему выжить. В январе 1945 года был освобождён советскими войсками, в 1946 году после еврейского погрома в Лодзи бежал из Польши в Швецию, где сделал научную и политическую карьеру, был членом Нобелевского комитета.
Выборочные цитаты из книги Ежи Эйнхорн, Избранный, чтобы жить (перевод со шведского на польский Войцех Лыгас, с польского на русский, как всегда, мой, liilliil) Гданьск 2002, стр. 160-168
Во второй неделе января 1945 года среди немцев на заводе HASAG-Pelcery начало расти беспокойство. Штиглиц, может неосознанно, имел талант приносить нам и сообщать спокойным, бесстрастным тоном самые ужасные новости. Наверняка он не отдавал себе в том отчёт. В тот раз он появился в хозяйственном отделе и объявил, что скоро весь лагерь будет эвакуирован и что нас отправят в другой лагерь, вероятно, где-то в Германии. Говорил о «die schrecklichen Russen» - страшных русских, ибо это именно они являются причиной всех бед. Но нам не нужно беспокоиться; уверял, что времени много, и что они, немцы, возьмут нас с собой и не отдадут нас «этим страшным русским». (…)
Ранним утром 15 января 1945 года на железнодорожную ветку у завода въехал длинный товарный поезд. Те, кто его видел, говорили, что узнают в нем эти вызывающие ещё большой страх скотовозки для перевозки людей. В середине дня немцы погрузили в них более трех тысяч человек. (…)
Ранним утром следующего дня погрузка еврейских заключенных продолжилась, и 16 января, сразу после 12.00, отошёл ещё один товарный состав, гружённый тремя тысячами человек. (…)
Когда война закончилась, мы узнали, что поезд, ушедший 15 января, был направлен в концлагерь в Бухенвальде, а те, которые ушли 16 января, были распределены между двумя лагерями: Гросс-Розен и Равенсбрюк. Все те три лагеря были на территории Рейха.
Многие из ченстоховских евреев умерли в своих новых лагерях в Германии, прочих немцы добили во время т. н. маршей смерти. Однако это случится спустя несколько месяцев, когда линия западного фронта продвинется вглубь Германии, однако еще до того, как британские и американские войска спасут тех, кто все еще остался в живых, когда немецкая оборона рухнула в апреле-мае 1945 года. (…)
Ближе к вечеру 16 января 1945 года мы услышали далекие звуки взрывов. Вскоре после этого пришёл Лолек Таубенблатт, щуплый темноволосый заключенный, бывший в городе вместе со своим мастером. Лолек рассказал, что советские танки уже в предместьях Ченстоховы, именно по ним стреляли немцы. Мастер показал ему сгоревший танк, по его мнению, советский. Не все хотели верить Лолеку, но слух разнёсся по лагерю, и выстрелы, которые мы постоянно слышали, вселяли в нас надежду — неужели это вправду возможно? У меня не хватало смелости думать о том, что скоро может случиться. (…)
Рано утром 17 января меня будят крики и повышенные голоса, тихо одеваюсь и выхожу. Многие из тех, кто ночевал в бараке, уже стоят снаружи.
Здания хозяйственного отдела расположены недалеко от входа в колонию. Ворота распахнуты настежь, их охраняют несколько польских пожарных, которые просто стоят, им все равно, кто входит или выходит. Не вижу ни одного немецкого охранника, спрашиваю проходящих и стоящих рядом заключенных, что происходит. Все говорят, что немцы бежали ночью и в панике, и что в колонии оставили много еды и прочего. (…)
Еще до 9.00 утра 17 января 1945 года, полные тревоги, но и ожиданий, мы отправились в сомнительную прогулку. Вся наша группа была в довольно хорошем состоянии, по нам не было видно истощения. Некоторым удалось достать теплую одежду в колонии, но я о том не подумал, а может быть, просто не хотел носить немецкую одежду. (…)
Когда мы тронулись в путь, январское солнце уже слегка поднялось над горизонтом, бледное и холодное. Никто не мешал нам выйти из лагеря и фабрики. (…)
Мы подходили к центру города группой около двадцати бывших заключенных. На улицах уже были единичные прохожие, они смотрели на нас с любопытством, пока мы медленно приближались к цели нашей прогулки. (…)
Мы прошли мимо нескольких штатских с бело-красными повязками на руках. Штатские ходили парами и представляли собой новую зарождающуюся милицию. Четыре милиционера, входившие в состав двух патрулей, которые я видел сегодня, были в кожаных куртках. Вероятно, у них также был пистолет, спрятанный под одеждой. Тем не менее, отсутствие солдат или полицейских в форме на улицах говорило о невозможности чувствовать себя безопасно. (…)
Сара спрашивает какого-то милиционера с повязкой на руке, знает ли он, где мы могли бы переночевать. Милиционер смотрит на нас чуть с любопытством, а чуть с опаской, спрашивая, откуда мы пришли, совещается со вторым милиционером и говорит вежливо, что на улице Гарибальди, 19 есть офисное здание, которое заняла милиция. Там расположились евреи, прибывшие с заводов Хасага.
Уже пополудни, на улицах много народу. Мы идем через город к улице Гарибальди. Действительно, там есть дом для бездомных, нам выделили две комнаты с диваном для сна. Нам кажется, что мы вернулись в лагерь. Мы встречаем других заключенных, которых тоже направили сюда, и выясняем, в чем причина того, что немцы бежали ночью.
Группа советских танков, которая без поддержки пехоты вклинилась вглубь отступающего немецкого фронта, устроила неожиданное и чрезвычайно мощное наступление. Говорят, они еще стоят у одного из мостов на Варте. Немцы, испугавшись, что им могут быть отрезаны пути отступления, бежали в панике из Ченстоховы и из нашего лагеря. Они вынуждены были бросить большую часть своих вещей, как и мы раньше. И это всего лишь небольшая часть, тринадцать танков, совершила этот маневр, и пока по их следу не последовали никакие другие части. Поэтому они все ещё стоят у моста через Варту, выстроившись полукругом, с поднятыми стволами орудий. Солдаты не позволяют никому приближаться. (…)
Мы понимаем, что те несколько милиционеров с личным оружием не остановят немцев, если те вернутся в Ченстохову, поэтому многие люди, находящиеся в доме на улице Гарибальди, испытывают по этому поводу беспокойство. А я начинаю смиряться с мыслью, что случилось невозможное. Я размышляю о будущем. Настал вечер, со складов внизу мы принесли одеяла и устроили себе ночлег.
На следующий день я просыпаюсь рано утром, но лежу ещё немного, чтобы подумать и спланировать свой первый день на воле. Я одеваюсь и, хотя Сара протестует, выхожу посмотреть на советские танки, которые так напугали немцев, и спасли нам жизни. По дороге миную другой танк, полностью сожжённый. Кроме этого, никаких других движений войск не видно.
Многие жители собрались на восточной стороне моста через Варту. Перед нами стоят, выстроившись полукругом, с поднятыми стволами орудий, темно-зеленые советские танки. Я понятия не имел, что танк может быть таким большим. Они мощные, но их мало.
Крышки люков открыты, мы видим много советских танкистов, одни стоят на земле и курят, иные ходят возле танков. В шлемах из черной кожи, с торчащими резиновыми щитками шлемофонов они выглядят воинственно. Однако они не ведут себя воинственно, напротив, один из них, только что соскользнувший со своего танка, кивает в нашу сторону.
Меня охватывает чувство благодарности по отношению к этим солдатам и их танкам — хорошо, что у них есть пушки, меткое оружие и грозный вид, потому что именно этим они напугали немцев и заставили бежать. Если бы они вошли днём позже, или если бы они не проникли достаточно далеко вглубь немецкого фронта, нас бы вывезли поездом, который уже стоял наготове на железнодорожной станции и всё ещё были бы в руках немцев, отданные их доброй воле (…).
Мне так хочется подойти ближе и рассказать, что они для нас сделали, как мы им благодарны, протянуть руку, как я это делал в своих мечтах. Но солдаты не позволяют никому приближаться. Тяжелый танк незаменим, когда дело доходит до внезапных маневров или прорыва линии обороны противника, но становится легкой мишенью без прикрытия пехоты. Солдаты должны видеть, что у нас дружеские намерения, но нет…
…они не могут позволить себе никакого риска. У них есть свои мощные танки, большие, как некоторые дома, и грозные стволы орудий, но их мало, поэтому им просто нужно дождаться, когда появится советская пехота и займёт город.
Какая-то пожилая женщина с пучком на голове – она довольно долго стояла на площади — рассказала, что командир танковой группы — молодой офицер, подошёл к местным жителям, пожал некоторым руку и на ломаном немецком задал несколько вопросов. Он был с двумя солдатами, которые стояли позади него на некотором расстоянии. Офицер хотел знать, есть ли в городе еще какие-нибудь немецкие войска. Другой мужчина, стоявший рядом и слушавший разговор, утверждал, что советский офицер сказал, что заместитель командира погиб в одном из танков, который удалось поджечь немцам. Женщина с пучком и другие, которые довольно долго стояли на площади, отрицали, что офицер так сказал. Эти разногласия были вызваны, возможно, тем, что советский офицер плохо говорил по-немецки.
Хорошо, что я мог видеть наших спасителей и их мощные танки, хотя и лишь издалека. Они не анонимны для меня, у них были лица, хотя я видел их только на некотором расстоянии. Вне зависимости от того, какова была основная цель их маневра: была ли это спонтанная операция, как иногда происходит во время войны, или запланированный, чрезвычайно рискованный маневр, например, чтобы спасти какой-то мост над Вартой, а также независимо от того, знали ли о они том, что рядом находится лагерь для заключенных, которых немцы не успели вывезти, только потому, что советские солдаты в своих мощных танках прорвали линию немецкого фронта, проникли в Ченстохову и оказались возле нашего лагеря.
Это не сделали ни американцы, как я мечтал, ни британские войска, ни польское правительство в Лондоне с генералом Сикорским во главе – это сделали молодые советские солдаты. Многие из этих солдат, сидевших в сгоревших танках, а также их командиров, принесли в жертву свою жизнь, чтобы сделать этот рискованный маневр успешным. Благодаря этому они спасли всех нас, тех, кто остался ещё на заводе Хасаг. Они не въехали на белых лошадях, не жали нам руки в знак приветствия, не раздавали шоколад, не разговаривали и не задавали вопросов. Но именно эти солдаты, которые не хотят даже разговаривать с нами, не хотят принимать нашу благодарность, именно они сотворили чудо, которого мы ждали, и которого я не мог себе представить в полной мере. И они сделали это в последний момент.
Когда через два дня пришла пехота и санитарно-тыловые части, они только пополнили запас горючего в баках, они покинули город. Они продолжат преследовать отступающие части немецкой армии, и, может быть, спасут ещё каких-нибудь заключенных из других лагерей. (…)